Из всего этого хаоса рождается идея.

— Они не впустят меня как гостя, но, возможно, впустят как артистку.

Белль хмурится.

— Я не понимаю.

— О чем ты говоришь? — Кира подается вперед.

— Этот бал организован в кратчайшие сроки, верно? Они разослали онлайн-приглашения, потому что у них не было времени подготовить все по правилам. А Орден всегда все делает по правилам, не так ли? — Я не жду ответа Белль. — Так что логично предположить, что они не приняли должных мер почти во всем, кроме, конечно, безопасности. Это не обсуждается и всегда организовано безупречно. Но развлекательная программа... например, танцовщицы? — Я помню, что в первый и последний раз, когда я была во Дворце Лавлесс, там были танцовщицы живота.

Белль хмурится еще сильнее, но брови Киры взлетают вверх.

— Гениально, — говорит она.

— Я надену вуаль на лицо, и даже если они проверят мою личность на входе...

— Я могу сделать тебя совершенно неузнаваемой с помощью одного макияжа, — добавляет Кира. Боже, она как глоток свежего воздуха по сравнению с Белль, которая качает головой: нет, это не сработает.

— На входе проверят удостоверение личности, не говоря уже о том, что они, должно быть, уже наняли артистов. У них есть целый отдел, занимающийся этим, так что к концу сегодняшнего дня у них будет список...

— Мы сделаем так, чтобы одна из девушек не смогла прийти, и я буду заменой в последнюю минуту, — возражаю я, глядя ей прямо в глаза. — Я не приму отказа, Белль.

Она долго смотрит на меня, сжав губы в напряженную линию.

— Тебе понадобится поддельное удостоверение. Допустим, я смогу сделать так, чтобы девушка отказалась в последний момент, но я не могу помочь с фальшивыми документами.

— И не нужно. У меня есть как раз подходящий для этого человек.

Это та часть, которую обе они возненавидят. Когда я говорю им об этом, они начинают перебивать друг друга, отчаянно пытаясь меня отговорить.

Но ставки слишком высоки, решение принято, и я не отступлю.

Спуск в подвал — это пугающее путешествие. Я стараюсь не издавать ни звука, но слышу собственное прерывистое дыхание, которое в сырости у голых стен превращается в облачка пара перед моим лицом.

Изнанка особняка Бобби — чудовищно огромное место. У него был винный погреб и несколько игровых комнат, обставленных на его вкус, но особняк был слишком велик, чтобы заполнить чем-то каждый из лабиринтов подвальных сводов. Фундамент достаточно прочен, чтобы выдержать катастрофические землетрясения, которых Бобби панически боялся, но поскольку он был так уверен в надежности этих «внутренностей», он забросил эти части дома, пока Прист не превратил их в подобие тюрьмы. Именно поэтому здесь все кажется таким запущенным.

Когда я достигаю начала темного коридора, где, по словам Райана, должна быть его камера, я делаю глубокий вдох и в итоге закашливаюсь. Воздух здесь тяжелый от плесени. Черно-зеленый грибок ползет по стенам, с массивных труб над головой капает вода. Наконец я различаю очертания решетки в конце коридора и замедляюсь. Щурюсь, пытаясь разглядеть, что за ней, сердце бешено колотится. Я знаю, что Бобби там, но в каком состоянии я его найду?

Большая бледная тень выступает из темноты. Я отпрядываю, будто это какое-то чудовище.

Что-то ударяется о решетку, разнося по пространству пугающее эхо, но мне удается устоять на месте. Я не могу тратить время на страх. Кира и Райан не смогут долго отвлекать охрану, так что мне нужно ценить каждую минуту.

— Вот и ты, кошечка. — Его голос звучит странно, будто какое-то существо скребется по стенам где-то во тьме.

Мой мозг пытается найти причину, почему Бобби звучит именно так. Может, потому что он долго не пользовался голосом. Но когда его лицо становится полностью видно, мой желудок протестует. К горлу подступает тошнота, и я с трудом сдерживаюсь.

— Наконец-то ты пришла навестить своего старого доброго папочку. — Бледные руки хватаются за прутья; его пальцы такие сморщенные и восковые, что он напоминает труп или что-то вроде мумии. Что-то в его горле шевелится, и то, что я приняла за длинных червей с ошметками кожи, оказывается его обнаженными голосовыми связками, вокруг которых заживает плоть.

Мои мышцы деревенеют, и я трижды пытаюсь заговорить, прежде чем мне это удается.

— В тебе нет ничего доброго, Бобби.

— Хрррммм, — дребезжат его связки. Как он вообще еще может говорить? Единственное объяснение, которое приходит на ум: его пытали какое-то время назад, и теперь он исцелился — или почти исцелился. — Было время, когда ты думала иначе.

— Я была ребенком. — После короткой паузы: — Я была в заблуждении.

На мгновение кажется, что он хочет сказать что-то еще, но он молчит. Может, не может. Может, он потратил все силы на эти первые несколько фраз. И все же его глаза прикованы ко мне, будто он жаждет этого зрелища. Или будто он давно не видел человека, что вполне логично, если вдуматься. Я не встретила ни души с тех пор, как мне удалось пройти мимо охраны с помощью Киры и ее помощника, Райана.

— Тебе не следует здесь находиться, — говорит он. — Если он еще не знает, он узнает. — Страх пропитывает слово «он» каждый раз, когда он его произносит. Я мало что вижу за решеткой, но по лицу понятно, что он сильно похудел. Затем он придвигается ближе, и я вижу остальное.

Его некогда плотное телосложение спало, словно мышечная масса просто растаяла. Складки кожи свисают с него так, что я не понимаю, где лохмотья, а где плоть.

Когда я подхожу ближе, до меня начинает доходить, и рвотный рефлекс срабатывает снова. Я прикрываю половину лица предплечьем, пытаясь отгородиться от вони, которая становится только сильнее.

— Черт возьми, Бобби, что он с тобой сделал? — мой голос звучит глухо из-за того, что я зажимаю нос и рот. Но ему не нужно отвечать. Теперь все ясно, и от этого кровь стынет в жилах.

Прист содрал с Бобби еще больше кожи, в том числе на горле. Похоже, после этого Бобби оказали медицинскую помощь, потому что большинство ран затянулось. Лохмотья, в которые он одет, чистые, а под ними, если присмотреться, видны бинты.

— Он каждый раз приводит врачей, — объясняет он. — Они заботятся о моих ранах. Используют лучшие антисептики, лучшие лекарства, лучшие бинты, чтобы я заживал быстрее, лучше. Единственное, чего они никогда мне не дают, — это обезболивающие. — Он с силой бьется лбом о прутья, словно хочет просочиться сквозь них. Металлический лязг разносится по катакомбам. Я замираю, предельно сосредоточившись. Кажется, боль его не волнует. Напротив, он ухмыляется, еще сильнее притираясь к железу, будто может перерезать его собственными костями. Плен, должно быть, свел его с ума. Он бы отрезал части себя, если бы это помогло выбраться.

— Тебе не стоит так прислоняться к ржавчине с этими ранами, — говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Не волнуйся, он не даст мне умереть от инфекции. Или от чего бы то ни было. Он велит лечить меня только для того, чтобы продолжать пытать. — С его оскала капает слюна, глаза блестят из-под бровей, как бусины. — И знаешь, что самое больное? — Он выставляет подбородок так, что прутья впиваются ему в щеки, и я отчетливо вижу, как шевелится его рот. — Я жду его визитов, и этот ублюдок об этом знает. Он — единственное живое существо, которое я вижу раз в несколько дней. Ну, он и медики, но те всегда в масках и им запрещено разговаривать, так что они не в счет. — Его рот расплющивается, растянутый прутьями. Когда он говорит, его губы едва соприкасаются. — Сам этот факт — отдельная форма пытки. Как и видеть тебя сейчас. — Он высовывает язык, будто хочет лизнуть меня.

Я морщусь, не убирая руку от носа, что только вызывает у него смех. Он смеется так, будто ему нравится, насколько он мне противен.

— Я знаю тебя с детства, Хейли. Ты не можешь скрыть от меня то, что чувствуешь. Или то, о чем думаешь.

Это мой шанс перейти к делу. У меня мало времени, даже на то, чтобы решить, пугает он меня до сих пор или нет. Зная, что действует на Бобби, я начинаю с предложения.