Да, я тоже слышала такие истории. Сердце сжимается от того, как сильно я хотела бы, чтобы моя мать была одной из них.

Едва сдерживая слезы, я тянусь, чтобы коснуться лица Приста. Такой красивый мужчина и в то же время смертоносный, как гадюка в высокой траве. Я обвожу шрам на его скуле — новый, который он принес домой вскоре после той ночи с Бобби. Это воскрешает в памяти образы следов от хлыста на его теле. Интересно, сколько из них нанес человек, сидевший сегодня рядом с моей матерью, прежде чем они приучили его делать это с собой самому.

— Но если плохих детей не бывает, почему ты так суров к самому себе?

— Дело не во мне. — Он отстраняется, беря мою ладонь в свою и убирая ее от своего лица. — Дело в твоей матери, которая помыкает тобой даже сейчас, и делает она это не потому, что ты была плохим ребенком, вовсе нет. Ты не была настолько трудной, чтобы заставить ее действительно заниматься твоим воспитанием, а именно это она и должна была делать. Сегодня ты была с ней жестче, чем когда-либо раньше, и это ее встряхнуло. Но скоро она придет в себя и снова попытается сыграть на твоем добром сердце.

Я усмехаюсь.

— Доброе сердце. Ты, кажется, забываешь, почему тебе вообще пришлось меня защищать.

— Мне пришлось защищать тебя, потому что твой отчим был куском дерьма и насильником. Вот почему ты сбилась с пути.

На парадной лестнице отеля Прист поворачивается, чтобы переговорить с портье. Парень убегает за нашей машиной.

— Я делала хентай-косплей для дрочеров в сети, — говорю я, когда внимание Приста возвращается ко мне. — И хотя ты можешь возразить, что в мире есть вещи и похуже, человек с добрым сердцем никогда бы не опустился до такого. Пользоваться извращенцами онлайн. — Не говоря уже о том, чтобы находить в этом удовольствие. Я смотрю на свои ботинки в стиле аниме-персонажа, в очередной раз понимая, какой я фрик.

Прист мягко кладет руки мне на плечи. С тех пор как мы вышли из люкса моей матери, он был со мной предельно нежен.

— Люди делают это и похуже, когда отчаянно пытаются выжить рядом с хищником.

— Нам всем рано или поздно приходится иметь дело с хищником в жизни. Это не оправдание для нашего выбора. Нас всех определяют наши поступки, нравится нам это или нет.

— Только то, что мы делаем с теми, кто слабее нас. Ирма была твоей матерью, у нее была власть. Она должна была оберегать тебя и направлять. Но она была монстром. — Его темный баритон затягивает меня, как зыбучие пески. Этот человек убил дюжину людей в твоем доме, не смей, блядь, об этом забывать.

— Ты снова это делаешь? Разговорный гипноз? — Я вскидываю подбородок, цепляясь за воспоминание. Напоминая себе, что он — коварный, хитрый, идеально натренированный хищник. То, что он заставляет меня чувствовать себя в безопасности и понятой, — не более чем оружие; так же было и в ту ночь, когда он убил тех охранников, а потом утешал меня, пока я смотрела на их изуродованные трупы.

Слова Бобби эхом отдаются в голове: Будет. Только. Хуже.

Я выпрямляю спину, заставляя свое тело сопротивляться всему, что он может со мной делать. Пытаясь разглядеть то, что скрыто за выражением его лица. В горле встает ком, мышцы спины напрягаются.

Вот он. Монстр. Его золотистый взгляд — не что иное, как зловещая бездна, в глубине которой затаилось убийство. Когда-то я видела в этих глазах далекие миры, я мельком видела галактики, и они, без сомнения, все еще там. Но чтобы добраться до них, нужно пробраться через пустошь, усеянную трупами.

И все же единственное, о чем я могу думать, — это о том, как сильно я хочу коснуться его.

— Кое-что я уже приняла в своей матери, — говорю я ему, когда он просто продолжает изучать мое лицо. — Она никогда не любила меня так, как мать должна любить ребенка. Но это не значит, что я должна провести жизнь, косяча на каждом шагу и обвиняя ее. — Затем, сделав глубокий вдох и набравшись смелости: — Я возьму на себя полную ответственность за то, что совершила.

Наша машина подкатывает к обочине, и я поворачиваюсь к портье, который спешит по ступеням с ключами, протянув руку и широко раскрыв глаза в ожидании одобрительного кивка от человека, стоящего передо мной. То, какой эффект он производит на людей, не перестает меня поражать: как все инстинктивно хотят впечатлить его или угодить ему.

— Хватит обо мне, — говорю я, когда портье передает ключи, и мы спускаемся по ступеням к машине. — В конце концов, мое детство не было и вполовину таким интересным, как твое. Почему бы тебе лучше не рассказать мне о старом отце? Зачем он здесь? Сомневаюсь, что он приехал, чтобы нянчиться с Ирмой.

— Нет, — произносит он, придерживая дверцу машины, чтобы я могла сесть; при упоминании высокопоставленного клирика его взгляд омрачается. Словно его присутствие — дурной знак. — Он здесь, чтобы проверить меня. И выяснить, почему ты так важна для Ордена.

— Значит, нас уже трое, — отвечаю я, проскальзывая в салон.

Двери открываются, и Келли Лавлесс вплывает внутрь походкой подиумной королевы.

Я расправляю плечи, пока она идет ко мне на своих красных шпильках с сияющей улыбкой на лице.

— Клирик Уорд, — произносит она, раскинув руки, когда доходит до подножия лестницы, где я ее жду. — Не передать, как я была счастлива получить ваше приглашение.

Она обхватывает меня руками, прижимаясь к моей груди.

Я замираю как статуя, не двигаясь ни на дюйм. К несчастью, это всегда лишь заводило ее, а не заставляло отступить.

— Ой, да брось, Прист. — Она отклоняется назад, чтобы заглянуть мне в лицо. — Столько самообладания — это уже перебор. Я же не истекаю кровью или типа того.

Она ухмыляется еще шире, намекая на мою слабость к крови, о которой знают все, но которую никто не понимает. Уголок моего рта приподнимается в подобии улыбки.

— Конечно нет. Но вы же знаете, как это бывает... — Я бросаю взгляд на верхние ярусы. — У стен есть глаза и уши. Мы ведь не хотим, чтобы слухи дошли до вашего мужа, верно?

— Что касается моего мужа, то для него вы храните обет безбрачия, Клирик, — говорит она. — Вы знамениты своим иммунитетом к женским чарам. Мариус убежден, что со мной вы в безопасности.

Я разворачиваюсь на каблуках, направляясь к лифту.

— Но с другой стороны, — продолжает она, следуя за мной, — раз уж пошли слухи о вас и вашей протеже, ему, вероятно, не стоит быть таким уверенным.

Я оглядываюсь на нее через плечо.

— Я до сих пор помню тот день, когда вы вводили меня в курс дела относительно Хейли.

— Неужели? — произносит она, пока я придерживаю дверь лифта, похожего на золотую птичью клетку. Она заходит, я следую за ней и нажимаю кнопку верхнего этажа.

— Раз уж я сомневаюсь, что вы воплотите мои фантазии и прижмете меня к решетке, сжимая горло, почему бы вам уже не выложить мне всю подноготную? — Она наклоняется ближе, переходя на шепот. — Хоть что-то из этого правда?

— Смотря что вы слышали.

Она приподнимается на цыпочки, ее губы теперь у моего уха.

— О, я слышала всякое. Например, что вы трахнули эту ее девственную киску во время вашего пребывания в отеле Сиренны Торнгрен.

— Слышали? Или вообразили?

— Персонал болтал.

— Нет, не болтал. Если только вы их не заставили.

Она надувает губы, становясь похожей на обиженную куклу Барби.

— И как же, по-вашему, я могла это сделать?

— Я думаю о средневековых методах пыток, чтобы заставить людей признаться в преступлениях, которых они не совершали.

Она замолкает, и лишь гул лифта наполняет пространство, пока железные узоры проносятся мимо нас во время подъема.

— Интересно, что заставит вас сломаться и во всем признаться?

Внутренне я усмехаюсь. Конечно, она фантазирует о том, как будет пороть и трахать меня одновременно.

— Я человек в сане, миссис Лавлесс. Я поклялся всегда говорить правду — или хранить ее любой ценой.

Медленно она проводит рукой по моей спине.