И Прист, и старший отец остаются пугающе неподвижными. Я понимаю, что Прист впервые видит меня жестокой. У меня такое чувство, что он заберет это воспоминание с собой и рассмотрит его под микроскопом.

— Конечно, видела. — Ирма резко поворачивает голову ко мне. Ее глаза тверды, но они не такие, как в тот день. В них есть глубина. Боль. Мудрость. — Умение справляться с таким дерьмом было твоим единственным шансом на выживание. Я сумела вытащить нас из гребаных трущоб, заполучила одного из самых богатых и знаменитых мужчин в стране. Ты хоть на каплю понимаешь, каких усилий это стоило? У нас был дом, безопасность, деньги, уважение. И ты хотела, чтобы мы все это выбросили — ради чего? Ради борьбы с чем-то, что рано или поздно все равно сделал бы с тобой какой-нибудь другой мужчина?

Я не могу поверить в происходящее. Моя мать не просто знала, что я сказала правду в тот день, — она сознательно пропускала меня через мясорубку.

— И каким был бы следующий шаг? — бросаю я вызов сквозь стиснутые губы. — Он бы нагнул меня над своим столом, чтобы трахнуть, пока ты смотрела бы в другую сторону?

Ее голова дергается в сторону, она пытается отогнать этот образ. Я тянусь через стол и хватаю ее за запястье.

— Нет, не смей, — рычу я. Это пугает ее настолько, что она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Скажи мне, мама, почему ты так сильно меня ненавидишь? За то, что я дочь ничтожества, торчка? За то, что испортила тебе все с Бобби? Или какое еще преступление я совершила самим фактом своего существования?

Только когда я чувствую руку Приста на своем бедре, я вспоминаю, что не одна с ней в этой тюрьме нашего прошлого. Моя голова идет кругом от гнева, но его прикосновение успокаивает меня достаточно, чтобы часть ярости улетучилась, уступив место удивлению. Он придвигается ко мне, как защитная тень, слишком близко — настолько, что старый отец ерзает в кресле.

— Ты не совершала никаких преступлений, — отвечает Ирма тише, чем я ожидала, но сейчас я слишком зла, чтобы отступать.

— Как ты могла оставить меня здесь с ним? — шиплю я, вонзая пальцы в ее запястье. Она даже не пытается вырваться.

— Верь или нет, но на тот момент это было самое безопасное место для тебя. Я понятия не имела, что будет со мной. Я могла закончить там же, где начинала. — Она не отводит глаз, и я вижу в них правду. — Меньше всего я хотела тащить тебя обратно в ту грязь вместе со мной.

Я усмехаюсь.

— Так ты меня спасала, вот оно что?

Она переводит взгляд с меня на Приста.

— Я бы советовала тебе посмотреть на того, кто сейчас сидит рядом с тобой. Это явно не та защита, которую могла бы обеспечить я.

— Если бы не то, что ты натворила, мне бы не понадобилась такая защита, — огрызаюсь я.

Прист слегка сжимает мое бедро, возвращая меня к реальности и напоминая, что оправдания Ирмы не имеют значения. Важно лишь то, что мы вернулись в исходную точку, а значит, скоро придется сделать следующий, более опасный шаг — к Мариусу Лавлессу.

Его лицо непроницаемо, но сосредоточено; он внимательно изучает меня прищуренными глазами. Кажется, его больше волнует мое состояние, чем постигшая нас неудача.

— Если бы ты знала, кто мой биологический отец, — я снова поворачиваюсь к Ирме, — ты бы нам сказала?

— Да, — отвечает она без колебаний, и я достаточно долго ее знаю, чтобы видеть: она говорит правду.

— И нет вообще никаких шансов, что моим отцом мог быть... ну, не знаю... кто-то другой?

Она качает головой в безмолвном «извини».

— Тогда, думаю, мы здесь закончили, — говорит Прист, отодвигая стул и поднимаясь на ноги. Интересно, неужели он так спешит поскорее дистанцироваться от нас, моей матери и этого старого отца?

Одно можно сказать наверняка: высокопоставленному клирику это не по душе. Вся его аура словно темнеет.

Он смотрит на Приста снизу вверх, будто бросая ему вызов уйти до того, как им представится возможность поговорить. Тяжесть его взгляда кажется достаточной, чтобы раздавить меня, но на Приста она, похоже, не действует. Он придерживает мой стул, с ледяным терпением ожидая, пока я попрощаюсь с матерью.

Ирма не произносит ни слова, но и глаз с меня не сводит. Кажется, она пытается выразить нежность, но мне этого не понять. Не то чтобы я видела нежность от нее раньше, так что мне просто не с чем сравнивать.

— Мама, — это мое единственное прощание перед тем, как я поворачиваюсь к ней спиной.

Я не подам вида, но отсутствие эмоций в груди пугает меня. Как ребенок может быть настолько холоден к собственной матери? Несколько недель назад, когда она была в опасности, мой защитный инстинкт вспыхнул, как фейерверк. Я бы сделала что угодно, чтобы спасти ее.

Но теперь, когда я увидела ее снова в суровом дневном свете, я чувствую, как эти инстинкты засыпают. Значит ли это, что я ужасный человек?

Пока я ухожу, кровь стынет в жилах, а вина давит на плечи. Я и не осознавала, насколько дисфункциональными были наши отношения, до этого самого момента. Сердце кажется тяжелым камнем в груди, но затем я чувствую Приста за спиной, и тяжесть уходит.

Насколько же это ненормально? То, как я наслаждаюсь этим, просто тошнотворно. Может, я ничуть не лучше Ирмы, раз отбрасываю все свои моральные принципы ради мужчины. Может...

— Ты чувствуешь вину, а не должна, — Прист прерывает мои мысли. Его голос глубокий, спокойный, настолько точно настроенный на мои потребности, что это даже пугает. — Она держала тебя на крючке с самого детства. Она не заслуживает твоего сочувствия.

— Ты не понимаешь, — шепчу я, слишком потрясенная собственной реакцией, чтобы говорить громче. — Со мной было трудно. Я была... я была плохим ребенком.

Прист останавливается и осторожно разворачивает меня к себе.

— Плохих детей не бывает.

Я подхожу ближе, понизив голос:

— Я ничего к ней не чувствую, Прист. Это ненормально. Она творила со мной всякое дерьмо, но ничего неописуемого.

— Ничего неописуемого? Например, бросить тебя с педофилом, спасая собственную шкуру?

— Ты не понимаешь. Ирма была права — это был мой лучший шанс на выживание.

Он наклоняет голову.

— Вот как?

— Женщины веками были жертвами в этом мире, и никакой уровень цивилизации не смог этого изменить. — Я усмехаюсь. Ладно, скажу как есть. — Цивилизация сама по себе — ложь.

— Чья ложь?

— Общества.

— Значит, согласно этой логике, если бы Бобби не издевался над тобой, это сделал бы кто-то другой, верно?

Мы направляемся к вестибюлю, его рука слегка обхватывает мой локоть.

— Рано или поздно какой-нибудь мужчина сделал бы это, да. Через это в той или иной форме приходится проходить каждой женщине.

— И откуда тебе знать, что это случается с каждой женщиной?

— Ирма приводила мне массу примеров, когда я была маленькой.

— Кто-то мог бы возразить, что твоя мать запрограммировала тебя так думать. Что она вдолбила эти идеи тебе в голову.

Мы входим в вестибюль, кишащий носильщиками с тележками для багажа.

— Я же сказала, ты не поймешь.

— Тогда скажи мне вот что. — Он снова заставляет меня остановиться. — С Белль Фонтейн когда-нибудь случалось то же самое, что у тебя с Бобби?

Я фыркаю.

— Нельзя сравнивать Белль со мной. Она — дочь Ордена. У нее всегда была особая защита, она всю жизнь прожила в золотой клетке.

— А как насчет Киры Вонг? Она не из семьи с «наследным» богатством.

Я открываю рот, чтобы ответить, но понимаю, что мне нечего возразить. Я ничего не знаю о насилии, через которое Кира могла пройти в детстве. То есть, она рассказывала мне всякие гадкие истории, но в них участвовали мальчишки ее возраста, а не сальные взрослые мужики.

Прист приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Его прикосновение теплое, но его тень нависает надо мной. В его взгляде есть пугающая непоколебимость, и теперь я понимаю, что это роднит его с Отцом Кузницы.

— Большинство женщин сталкивались с какой-то формой сексуального насилия в юном возрасте, но то, через что прошла ты, встречается редко. Не думаю, что Ирма искренне верила, будто делает тебе одолжение, фактически бросая тебя в кишащие акулами воды. Она сделала это, потому что это был путь наименьшего сопротивления. Я знаю женщин, которые травили или даже закалывали своих мужей, когда те поднимали руку на их дочерей.