— Когда я чую кровь, мой мозг вырабатывает вещество, которое дает мне силу трех человек. Еще одна мелочь, которая трагически удачно сложилась в утробе, полагаю.

Иисусе.

Двери лифта начинают открываться, и все во мне каменеет. Поскольку вечеринка все еще в разгаре, прорыв отсюда будет жестоким.

Но человек, с которым мы встречаемся взглядами, — вовсе не из людей Мариуса. Это Зейн Торнгрен, ближайший и единственный друг Приста. Я не могу поверить в то облегчение, что разливается по моему телу при виде него; с этим проницательным голубым взглядом и обманчиво расслабленным видом в свежей белой рубашке, подчеркивающей его мощное тело, и с бокалом в руке, он выглядит настоящим спасителем. Его окружает компания смеющихся, веселящихся людей, и первое, о чем я думаю — не слишком ли это много свидетелей.

— Ты опоздал, — сухо бросает Зейн.

— Непредвиденные осложнения всегда следует принимать во внимание, — отвечает Прист, словно напоминая ему простое правило. Однако, выходя, он хватает друга за руку, и их глаза встречаются на мощную секунду.

— Спасибо, — говорит он.

Губы Зейна сжимаются, и на мгновение кажется, что он сдерживает слезы. Он качает головой, отступая с дороги.

— Идем, у нас осталось не так много времени.

Только когда вся окружающая его группа начинает идти вместе с нами, словно конвоируя нас из главного зала, где бушует вечеринка, я понимаю, что это агенты под прикрытием. Это люди Зейна и Приста, замаскированные под гостей. Вероятно, это и был первоначальный план по скрытному выводу Мариуса отсюда, если бы до этого дошло.

Путь из дворца Лавлесса оказывается долгим и нервным. Я обхватываю себя руками, испуганно озираясь по сторонам и в глубине души ожидая, что в любой момент появится смеющийся Мариус и скажет, что все это было ловушкой, чтобы заполучить еще и Зейна. Но Прист обнимает меня за плечи, и эта ноша кажется легче.

Мы оставляем шумные залы позади, но за нами тянется тяжелый невидимый шлейф из крови, унизительного траха и пугающих признаний. Выходя в ночную прохладу, я понимаю, что уже никогда не буду прежней. И дело не в том, что несколько часов во дворце Лавлесса изменили меня. Это сделало все то, что происходило с того самого момента, как Прист Уорд вошел в мою жизнь. Просто сегодня я, наконец, приняла эти перемены.

Прист отвез меня не в основной особняк, а в старое крыло дома — туда, где меня раньше держал Бобби и куда вход был запрещен с тех пор, как Прист запер его в подвале. Оно кажется крепостью. Той самой, которую, как я теперь понимаю, Прист выстроил специально для отражения атак Ордена на случай, если дело примет крутой оборот или его планы с Триумвиратом провалятся так, как это и случилось.

Бобби выбрался, но Прист вернул его достаточно быстро. Мне пришлось умолять его не наказывать Райана за помощь, взяв всю вину на себя, — вот почему я теперь привязана к стулу на чердаке. В воздухе висит странный, горьковато-сладкий запах, а сам чердак тянется во всю длину этажа, так что его дальняя часть окутана мраком. Чутье подсказывает мне, что там, за грудами покрытых паутиной стульев и коробок, что-то есть. Их я тоже не вижу отчетливо, лишь различаю очертания.

Сердце подпрыгивает, когда дверь открывается и входит Прист. Даже не взглянув на меня, он направляется к окну. Свинцовое стекло настолько старое, что искажает залитую лунным светом территорию внизу, отчего мир снаружи кажется раздробленным.

— Так теперь все и будет? — спрашиваю я, глядя ему в спину. — Ты высматриваешь угрозы, а я сижу связанная, наказанная за малейшие проступки?

— Ты бы назвала свои проступки именно так? — произносит он с тем самым пугающим спокойствием, не шелохнувшись. — Малейшими?

Я тяжело сглатываю — не потому, что чувствую вину, а потому, что не уверена, какая именно из моих многочисленных провинностей задела его сильнее всего. В конце концов, он не запирал меня на чердаке, пока не поймал Бобби.

Напротив, весь путь назад он защищал меня своим телом, прижимая к себе так крепко, что я едва могла дышать. Оказавшись в особняке, он приготовил мне горячую ванну в большой мраморной купели. Мое тело погрузилось в горы белоснежной пены, когда он, не говоря ни слова, засучил рукава, взял мягкую губку и принялся мыть меня. Сначала руки, спину, затем ноги и ступни. Потом он перешел к волосам, массируя кожу головы так упоительно, что я застонала, отдаваясь его невероятным прикосновениям.

Уму непостижимо, сколько удовольствия могли доставить эти руки, созданные для разрушения. Я хотела, чтобы его пальцы скользнули по моей шее, затем ниже, в воду, и сжали мою грудь под пеной. Я чувствовала, что он тоже этого хочет. Но я также чувствовала, как в нем закипает глухая ярость, подпитывающая его боль, ревность и стремление наказать меня и заявить на меня права. Он заговорил со мной, только когда склонился к моему уху сзади, все еще перебирая мои волосы.

— Ты ведь никогда не перестанешь убегать от меня, верно?

Все, что я могла, — это вздохнуть на звук его голоса. Я была совсем чокнутой, раз мне это так нравилось, раз я хотела, чтобы он плохо со мной обращался, пока это исходит из правильного побуждения: искренней потребности обладать мной, словно он не может без меня жить. Да, я была ненормальной и, возможно, слегка психованной. Но с меня хватит борьбы. Решение принято.

После той ванны он дал мне проспать двадцать часов, и за это время, похоже, сам принял еще ряд решений. Все они были опасными. Все они были окончательными. Когда я проснулась, он принес мне завтрак в постель: тосты, мед, арбуз. Я хотела, чтобы он просто остался и поел со мной, как тогда в отеле у Сиренны, но он почти не смотрел на меня, когда ставил поднос.

— Мы поймали Бобби, — это все, что он сказал. — Мы вернули его в подвал, но на этот раз я дал ему средство все закончить, если он того пожелает. — Он выпрямился, окинул меня взглядом, затем повернулся к двери. Уже там он бросил через плечо: — Он повесился.

Дверь за ним захлопнулась, оставив меня здесь просто смотреть на еду, едва ощущая ее аромат.

Все казалось сюрреалистичным. Мой отчим был мертв, и я не была уверена, больно ли мне хотя бы немного. Я пыталась оправдать это отсутствие чувств, пыталась найти в нем смысл.

Бобби Сент-Патрик был злым человеком. Годами я жила в страхе, что он может принудить меня к близости. Теперь я понимаю, что одной из граней нашей связи с Пристом была эта симметрия: он испытывал те же опасения в отношении Секстуса. Или, если страх в нем был уже ампутирован, то он, должно быть, жил в состоянии постоянной бдительности. Так или иначе, он нашел успешные способы справляться с этим, потому что во дворце Лавлесса он не выглядел испытывающим отвращение к Секстусу. Он лишь искренне, нутром жаждал его крови.

Я не чувствовала того же по отношению к Бобби, но не думаю, что когда-либо по-настоящему его ненавидела. Должно быть, потому что когда-то я его любила. Сделала из него истинную фигуру отца, а заодно и шаблон для своих «папочкиных проблем». Он попрал все это, осквернил своими плотскими поползновениями в мой адрес. Воспоминание о том, как он порол меня ремнем по заднице над своим столом, кончая в штаны, всплыло в памяти, но, поскольку Прист вытрахал это из моей системы еще тогда, в офисе генерального директора «Gekko», мне больше не было больно. Теперь я могла вспоминать об этом ясно и безмятежно. И все же какая-то часть меня почувствовала себя отмщенной при известии о его смерти.

Я гадала, мучило ли его чувство вины за то, что он со мной сделал, внесло ли оно хоть малейший вклад в его решение покончить со своими страданиями. Но затем я вспомнила, что именно я предложила ему способ выбраться из подвальной тюрьмы, так что я в какой-то мере была ответственна за его смерть.

Или нет? Был ли он, в конечном счете, ответственен за мой выбор запустить Hentai Hellcat на «ОнлиФанс»? Действительно ли он виноват во всем, что последовало за тем решением? В том, что меня карающе трахали на диване во дворце Лавлесса с кожаным кляпом во рту, пока несколько мужчин удерживали меня?