Я все еще размышляю об этом здесь, в этом кресле на чердаке. Мои запястья туго стянуты веревкой, плечи отведены назад. Мышцы рук перенапряжены, ноги все еще ноют после ночи во дворце Лавлесса, а пизда все еще горит. Я жажду продолжения этого унизительного траха, наблюдая за Пристом, стоящим у окна; каменный переплет отбрасывает на пол скелетообразную тень.

Ему было бы так легко просто подойти и сделать со мной все, что он захочет. Когда он ворвался в хозяйскую спальню с двумя своими людьми, я только что застегнула красный бюстгальтер пуш-ап, натянула экстремально короткий кроп-топ и надела короткую юбку в складку. Я затягивала тонкие кожаные ремешки вокруг бедер в тот момент, когда дверь ударилась о стену. Я сразу поняла, что он догадался, чем я занята. Он понял, что я примеряю свои старые вещи, связываясь с Hentai Hellcat и той девушкой, которой я была до нее, когда делала первые наброски в своем дневнике. Должно быть, в моей комнате установили камеры, но это не должно было меня удивлять, ведь он превратил этот особняк в неприступную крепость безопасности.

Он поворачивается ко мне, наконец-то задерживая на мне взгляд дольше, чем на пару секунд. Стоя там, заложив руки за спину, он осматривает меня с головы до ног.

— Почему ты выбрала эту одежду? — спрашивает он, но я слишком хорошо его знаю, чтобы думать, будто это просто светская беседа.

— Это тоже было проступком? — выдавливаю я, и мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы. Вообще-то я обещала себе, что буду больше ему противостоять.

— Она вызывающе сексуальна. Вроде того, что ты носила, когда занималась Hentai Hellcat.

Я поджимаю губы, потому что это правда. Всего сорок восемь часов назад я приказала убить человека, а затем испытала оргазм, как секс-демоница, прямо рядом с тем местом, где пролилась кровь. Мне нужно было интегрировать все это в себя, а для этого — воссоединиться с той версией меня, которая все это начала — Hentai Hellcat.

Но напряжение, исходящее от Приста, говорит мне о том, что он, возможно, не готов это понять. Его ранит то, что я захотела вернуться к этому образу, а у Приста от боли до гнева — всего один шаг. Гнев, который он проявляет, беря меня самыми грязными способами, и я уже мокрая от одной мысли об этом. Мы оба по-своему ненормальные.

— Ну и что? Я же не собиралась запускать прямую трансляцию.

Он подходит ко мне, руки за спиной, но его спокойствие лишь подчеркивает опасность, которую он собой представляет.

— Нет. Но тебе бы хотелось?

Он останавливается передо мной, и его глаза требуют правды. Я вскидываю подбородок, чтобы ответить ему, раз уж обещала полную честность и себе, и ему. Но тут я понимаю, что правда оказывается не такой, какой я ее ожидала. Я медлю, перенастраиваясь, а затем решаюсь.

— Та ночь, когда вы с Бобби перебивали ставки друг друга из-за меня, — так странно произносить его имя вслух, зная, что он мертв, — она что-то со мной сделала. Ты видел это из первого ряда. — Его челюсть сжимается, и я знаю, что ступаю по тонкому льду, но правда есть правда. — Мне нравилось работать этим гигантским вибратором для тех извращенцев, хоть я и боялась лишиться с ним девственности. Я думала, что проблема во мне, что у меня гнилые, странные кинки. Но со временем, когда я поняла, что HornyDog — это ты, я... — я выдерживаю его взгляд, — я осознала, что меня заводило не количество мужчин. Это был ты. Твои специфические требования возбуждали меня, унижая и одновременно заставляя чувствовать себя на миллион долларов. А потом... мне понравилось, как другие мужчины наблюдали за тем, что ты со мной делал. — Я прикусываю губу, вспоминая дворец Лавлесса. Травматично, но в то же время целительно.

Прист прищуривается, словно пытаясь разглядеть за моими словами любую притворство.

— Вчера в ванной я кое-что у тебя спросил. — Его взгляд становится тяжелым. — Ты собираешься и дальше убегать от меня?

— Я не уверена. Я не хочу убегать от тебя. Но и жить как пленница я тоже не могу.

— Значит, у нас конфликт интересов, — говорит он, медленно поднимая руку, чтобы расстегнуть свой клирикальный пиджак, начиная со второй пуговицы и оставляя нетронутым римский воротник. — Потому что сделать тебя своей пленницей — единственный способ удержать тебя.

Показывается его грудь: мощные грудные мышцы и твердый как камень пресс с картой шрамов и вытатуированными священными текстами. У меня вырывается вздох, мои глаза жадно блуждают по его телу. Руки напрягаются против пут, когда желание коснуться его захлестывает меня. Мне хочется просто протянуть руку и провести пальцами по этим кубикам пресса, и этот ублюдок это знает. Вот почему он сейчас стоит ближе. Будь он проклят за тот голод, который он пробуждает во мне вопреки — а может быть, именно потому, — что он привязал меня к стулу на чердаке.

— Но ты не будешь пленницей долго.

Его тон заставляет меня замереть. Он обычно так не говорит. Мой взгляд перемещается с его тела обратно на лицо.

— Что ты имеешь в виду?

— Я натворил слишком много, Хейли. Орден, монастырь, Отцы Кузницы охотятся за мной. Это лишь вопрос времени, когда они настроят против меня и Клириков. Они не будут признавать меня своим лидером долго. Скоро это буду я один против всего мира.

— Ты звучишь так, будто ты... — я сглатываю слова, потому что не хочу произносить их вслух, но мне нужно знать. Мне нужно, чтобы он сказал, что я ошиблась, — будто ты подписал себе смертный приговор и теперь ждешь казни.

— Не совсем жду ее. Им будет нелегко уложить меня, обещаю тебе. Они это знают, поэтому придут подготовленными. Но это значит, что тебе нужно быть готовой стать свидетелем еще одной кровавой бани. Одной из худших, что ты видела прежде. В любом случае, в конечном счете они победят. Я могу лишь затянуть битву.

— Нет. — Я качаю головой, отказываясь в это верить. — Ты сможешь это пережить. Ты сражался и выживал в невозможных условиях, ты справишься и с этими ублюдками. — Произнося это, я понимаю, как глупо это звучит. Да, он идеально отточенная машина войны, но он один человек, и без поддержки Клириков...

— Ненадолго. — Он осторожно убирает прядь волос с моего лица, чтобы лучше рассмотреть меня. — У нас могут быть дни, а могут быть часы.

— Часы? — вскрикиваю я.

— Тебе стоит радоваться. Ты получишь свою свободу — единственное, чего я бы никогда тебе не дал. — Затем тише: — Не потому, что не хочу, а потому, что не могу. Наконец-то я понимаю, почему нас учили быть невосприимчивыми к чувствам, почему из нас вытравливали любые положительные эмоции в самом начале. Ни один человек из Клириков не должен желать кого-то так, не должен быть так зациклен на ком-то. То, как я хочу тебя, — это за пределами этого мира, маленькая кошечка, и время, и даже близость не делают ситуацию лучше. Этого никогда не будет достаточно. Я совершал чудовищные вещи с тех пор, как встретил тебя, Хейли, и совершу еще худшие, все потому, что я никогда не смогу обладать тобой достаточно глубоко.

Он придерживает мой подбородок пальцами, чтобы видеть меня, мягко проводя большим пальцем по моей щеке. Он так невероятно нежен, его глаза полны тоски, которая причиняет боль. Это сотрясает меня до мозга костей.

— Я — причина того, что это происходит. — Слезы наворачиваются мне на глаза. — Ты угрожал Мариусу и убил Секстуса из-за меня. Это за мной они должны прийти.

— Они сдохнут прежде, чем успеют не так на тебя посмотреть, и они это знают. Они не предпримут ничего подобного, потому что не пойдут на самоубийство. Но даже если бы все было иначе, Хейли, они должны меня убрать. Несмотря ни на что. Я слетел с катушек и буду только ухудшать ситуацию. Посмотри на всю ту смерть и разрушение, которые я посеял вокруг нас.

— Мы наворотили дел, но мы все еще можем это спасти, — отчаянно говорю я, подаваясь вперед настолько, насколько позволяют связанные руки. — Может быть, Зейн что-то может сделать, или другие друзья и союзники, должно же быть в Ордене больше людей, которые...