Он прикладывает палец к моим губам, заставляя меня замолчать.

— Есть кое-что, что ты могла бы сделать. — Его тон теперь стал мрачнее, но в том чувственном, гипнотическом ключе.

— Я сделаю что угодно, — шепчу я из-под его пальцев.

— Я хочу, чтобы ты использовала меня, маленькая кошечка. Сделай меня своим секс-рабом. Таково мое последнее желание. И, пожалуйста, не спорь, не пытайся убедить меня, что все будет хорошо. Не будет. — Затем тише, искренне: — И я не хочу умирать, пока не познаю тебя таким способом.

Я моргаю, глядя на него, мое сердце разрывается в груди.

— Н-но... ты же доминант до мозга костей.

— Возможно. Но с тобой... — Он проводит большим пальцем по моим губам, и в его глазах застывает затравленное выражение. — Я хочу, чтобы ты владела мной, Хейли. Чтобы забрала у меня все то доброе, что во мне есть, и сохранила это в своей памяти именно в таком виде. Всю тоску, всю нужду и любовь, которую я к тебе чувствую. Я хочу, чтобы это осталось в твоем опыте.

Я чувствую его слова слишком остро, всхлип перекрывает мне горло. Я столько всего хочу ему сказать, но из меня выходит лишь хриплое:

— Я тоже люблю тебя, Прист.

Он закрывает глаза, словно наслаждаясь моментом изысканного, редкого блаженства, а затем печально улыбается.

— Эти слова из твоих уст слаще меда. Но это не мое настоящее имя. Самое близкое к настоящему имени, что у меня есть, — это Лот Двадцать Семь.

— Но ведь Отцы Кузницы окрестили тебя Пристом, когда другие мальчики начали тебя так называть, верно?

Он кивает.

— Значит, для меня это и есть твое имя. Это тот человек, которого я знаю, и тот, в кого я влюбилась.

Он ласкает мое лицо, его ладонь теплая и любящая на моей побитой щеке. Он наклоняется, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на моих губах, но когда он отстраняется, его глаза полны голода. Его рука скользит к моему затылку, пальцы впиваются в волосы, собственнически сжимая их, прежде чем он впивается в мой рот своим. У меня нет шанса не поддаться, я стону ему в губы, желая почувствовать его вкус целиком, пока его язык сметает все мои защиты. Мои руки сражаются с путами, желая оказаться на его теле, на его груди. Он пытается прервать поцелуй, но возвращается снова и снова, пока, наконец, не прижимается своим лбом к моему.

— Я не знаю, что ты со мной сделала, Хейли Сент-Патрик. Ты вырезана в моем сердце. Им придется вырвать его из моей гребаной груди, чтобы заставить меня забыть тебя, и даже тогда ты, вероятно, останешься в моей крови. Я не смогу от тебя отдалиться, как бы сильно ни старался. — Его лоб упирается в мой, глаза закрыты, рука крепко держит мои волосы. — Я не могу отдалиться от тебя. Как бы сильно ни старался. — Пауза. — Это хорошо, что ты избавишься от меня. Это к лучшему.

Я тянусь лицом к нему, мягко целуя его.

— Не говори так. Я не смогу жить без тебя, Прист.

— Но ты не можешь жить и в клетке. А золотая клетка — это лучшее, что я могу предложить. — Он опускается на одно колено, запуская и вторую руку в мои волосы. Я чувствую его борьбу с самим собой, чтобы не подавить меня силой. — Я бы сказал, что люблю тебя, Хейли, но то, что я чувствую, гораздо сложнее этого. Это уходит глубже, так глубоко, что становится страшно, потому что я не вижу дна. Все, что я знаю, — нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы удержать тебя при себе. А ты заслуживаешь лучшего, чем пожизненный срок с монстром. — Он сжимает челюсть, словно борется с собой. — Будет лучше, если они меня уберут.

— Нет, — вскрикиваю я. — Ты не сдашься им, слышишь меня?

— Хейли...

— Я не позволю этому случиться. Я сама встану под пули, если придется.

Он отстраняется, и его глаза тяжело поднимаются на меня. В них боль смешивается с яростью.

— Ты не вынесешь того уровня одержимости, который мне необходим, Хейли. Разве ты не видишь? Нет ничего, что могло бы заставить меня остыть к тебе. Большинство мужчин проводят черту на предательстве, мнимом или реальном. Я думал, что тоже смогу. Я, блядь, даже пытался, но это просто не работает. Я никогда не перестану желать тебя, нуждаться в тебе и... — он делает паузу, и когда слова слетают с его губ, это звучит как самая сладкая мука, — любить тебя. Каждый раз, когда я думаю, что ты можешь захотеть другого мужчину, я просто удваиваю наказание и контроль, и к чему это нас привело? Посмотри, где мы сейчас. Посмотри на себя, привязанную к стулу на чердаке. Даже я понимаю, что мы не можем так продолжать, это в итоге разрушит тебя, и этот чертов палач — я.

Мой подбородок дрожит от слез, которые я из последних сил пытаюсь сдержать.

— Я не позволю им убить тебя. Я умру прежде, чем это случится.

— Ты говоришь так сейчас. — Он поднимается на ноги, становясь все выше и мрачнее с каждым дюймом, пока не выпрямляется во весь рост. — Но ты не чувствуешь этого по-настоящему.

— Почему ты так говоришь? — кричу я.

— Ты не можешь выносить неволи рядом со мной даже в огромной роскоши. Но ты бы умерла за меня? — Он качает головой, отходя в сторону. — Не пойми меня неправильно, я все понимаю. И я согласен с тобой в том, что ты должна быть свободна.

Он останавливается как раз перед тем, как темнота в дальнем углу чердака готова его поглотить. Его рука исчезает в сумраке, и оттуда доносится болезненный скулеж. Я вздрагиваю, но шок и любопытство заставляют меня податься вперед.

— Что это, черт возьми, было?

Хитрая ухмылка расплывается на прекрасных губах Приста, но в его глазах даже в полумраке застыла боль. Что бы он ни делал, он пытается что-то доказать. Мускулы на его руке напрягаются, вызывая еще один приглушенный стон. Там кто-то есть, напуганный и страдающий, словно Прист специально давит на рану.

— Я приготовил для тебя подарок, — говорит он. — Потом передумал, решив, что это только оттолкнет тебя. Но теперь ты должна это увидеть. Ты должна раз и навсегда понять, что это не прекратится.

Шуршащий звук подсказывает мне, что он тащит что-то вперед. Или, как выясняется, кого-то. В полосу лунного света попадает мужское тело: копна взъерошенных грязных светлых волос и груда загорелых мускулов. Его торс обнажен и перепачкан кровью, я отчетливо вижу это, когда Прист швыряет его на пол. Мужчина ударяется о доски с глухим стуком, как мешок с картошкой, но Прист не оставляет его там надолго. Он наклоняется и вздергивает его за волосы, открывая лицо.

Я узнаю его мгновенно, несмотря на плотный кляп из веревки или мешковины, в который он вцепился зубами.

— Роуэн? Какого хрена?

Я пытаюсь вскочить со стула, совсем забыв о путах, и падаю обратно.

Роуэн «Монстр» Шеффилд в ужасе смотрит на меня, стоя на коленях, пока Прист снова тянется в темноту. Он достает что-то, что издает сухой металлический звук, и, когда он подносит это ближе, я вижу, что это нож. Тонкие венки лопаются в широко распахнутых белках глаз Роуэна, когда Прист приставляет лезвие к его горлу; его взгляд теперь холодный, убийственный, прикованный к моему. Он наклоняется, чтобы оказаться лицом к лицу с Роуэном, и они оба смотрят на меня.

— Ты когда-то говорил мне, что я притащу к тебе Хейли на четвереньках и на поводке, — напоминает он ему тоном палача. — Затем, на вечеринке у Белль Фонтейн, я пообещал, что однажды перережу тебе глотку прямо у нее на глазах. Что я поднесу ей твою жизнь на гребаном золотом блюде.

Роуэн сопротивляется, и я понимаю, что его руки тоже связаны за спиной. Прист надавливает на что-то на его затылке, возможно, на рану, вырывая у него вой, приглушенный плотным кляпом.

— Я содрал кожу с Бобби Сент-Патрика на твоих глазах, маленькая кошечка, помнишь? — говорит Прист, и голос его звучит совершенно дьявольски. — Я убил троих во дворце Лавлесса только потому, что они посмели хреново о тебе подумать, не говоря уже о том, чтобы коснуться тебя. А теперь я собираюсь перерезать горло Роуэну Шеффилду за то, что он строил заговоры против тебя, за то, что называл тебя шлюхой и презирал. Только один человек может спасти его жизнь — ты. Скажи мне оставить его в живых, и я это сделаю. Раз его жизнь зависит от твоего решения, я уверен, его мнение о тебе и твоем месте по сравнению с его собственным значительно изменилось. Не так ли, Роуэн?