Она не сопротивляется.

— Он. Ничего. Не. Говорил, — повторяет она, не отводя взгляда.

Я наклоняюсь так близко, что чувствую запах спермы на ее лице.

— Тогда давай выясним сами.

— Как?

— Я помню времена, когда ты была большой любительницей вечеринок, — говорю я ей. — Как насчет того, чтобы снова устроить прием во дворце Лавлессов?

Она фыркает.

— Я не закатываю пирушки просто по своему хотению, Клирик. Я принимаю гостей только тогда, когда дворец Лавлессов просит меня об этом. За каждым таким мероприятием стоит целый мир политики.

— Уверен, на этот раз ты тоже найдешь нужные политические причины.

Она качает головой.

— Ты просишь слишком многого.

— Чем быстрее ты все организуешь, тем лучше. С каждым днем шансы на то, что записи прошлой ночи попадут к твоему мужу, растут.

Ярость вспыхивает в ее взгляде, и она наконец резко смыкает ноги. Облегчение проносится по моим венам, плечи почти расслабляются.

Пока я излагаю свои требования, в ее выражении лица проступает понимание. Когда я заканчиваю говорить, она долго смотрит на меня.

— Ты делаешь это ради нее, — тихо заключает она. — Все, что ты делаешь, ты делаешь ради Хейли Сент-Патрик. — Жар на ее коже усиливается, она краснеет, становясь более агрессивной. — Ты и не собирался присоединяться вчера. Ты просто разыграл меня, чтобы получить это. Чтобы добраться до Мариуса.

— Я знал, что рано или поздно ты догадаешься.

Она подползает к краю кровати.

— Значит, ты все-таки ее трахнул. — Когда я не отвечаю, она начинает лихорадочно чесаться. — Конечно, трахнул.

— Ты так и не сказала мне. — Я склоняю голову набок. — Кто болтает обо мне и Хейли, о том, что произошло в отеле Сиренны? Мы оба знаем, что не мои люди пустили этот слух.

— У меня просто хорошая интуиция.

Она поднимается на колени на кровати; по ее шее и груди пробегают гневные красные пятна, под ногтями засохла корка спермы, она скрючивает пальцы, словно когти.

— Я сделаю то, что ты просишь, Клирик. Я организую это так или иначе, но помяни мои слова — настанет день, когда я этими самыми ногтями сдеру кожу с лица твоей маленькой любимицы. Потому что однажды ты не сможешь ее защитить. И, учитывая те мишени, которые ты рисуешь у себя на спине, этот день настанет быстрее, чем ты думаешь.

— Получай я по пенни каждый раз, когда кто-то угрожает мне и моим близким…

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, прояснив ситуацию, но ее слова вонзаются мне в спину.

— Только вот раньше у тебя никогда не было «своих», не так ли? Никого, о ком бы ты заботился. Никого, за кого бы ты переживал.

Я продолжаю идти к двери, хотя и медленнее.

— Дворец Лавлессов теряет доверие к тебе, Клирик, — выкрикивает она вслед. — Люди шепчутся за закрытыми дверями. Эти голоса начнут сочиться сквозь стены, и ты ничего не сможешь сделать, чтобы их остановить.

Вот почему мне нужно действовать быстро.

К тому времени, как я выхожу из комнаты, оставив на попечение персонала помощь ей с вещами (а затем выпроводить ее), я уже обдумываю следующий ход.

Я никогда не был настолько наивен, чтобы полагать, будто моя связь с Хейли останется в тайне. То, что я чуть не прикончил Шеффилда на вечеринке Белль Фонтейн, вмешательство Зейна, ночи, проведенные с ней в отеле, покупка студии «Gekko», а затем фактическое превращение особняка ее отчима в крепость — все это неизбежно должно было вызвать тревогу во Дворце.

По этой же причине вынюхивают и Отцы Кузницы. Я преуменьшил серьезность ситуации перед Хейли, но никогда раньше никто из них не спускался из монастыря, чтобы проверять оперативников на месте. Тот факт, что они взялись за Старшего брата, означает, что ситуация может стать критической в любой момент.

Но они осторожничают. Я выследил для них беглого сына Ордена, Роуэна Шеффилда, но этот кусок дерьма вскрыл ящик Пандоры, и я все еще нужен им, чтобы разгрести этот бардак.

Тем временем Отцы Кузницы беспокоятся, что я сорвусь с катушек, поэтому они прислали того ублюдка присматривать за мной. Единственная причина, по которой они до сих пор не предпринимают действий, — приказ Ордена ждать, пока я не ликвидирую последствия, оставленные Шеффилдом. Но как только с этим будет покончено, они вцепятся мне в горло.

Я иду по коридору, мозг прокручивает тысячи расчетов в минуту, когда что-то преграждает мне путь.

Хейли стоит передо мной, ее глаза пылают. У нее на лице все написано — она знает. Или думает, что знает, потому что она бросается на меня, осыпая мою грудь ударами кулаков. Я смотрю на нее сверху вниз, вижу ее, слышу звуки, но не в силах среагировать.

Я парализован болью в этих ореховых глазах; ее брови сдвинуты в мольбе о том, чтобы это не было правдой, слезы дрожат на длинных ресницах.

— Ах ты, сукин сын, — кричит она на меня, или, по крайней мере, это первая фраза, которую я фиксирую. — Ты трахнул ее! Ты трахнул ее с кучей других парней, ты, мерзкий, паршивый кусок... — она захлебывается рыданием, ее кулаки бессильно прижимаются ко мне, волны карамельных волос спадают на лицо. Она качает головой, будто больше не может на меня смотреть.

Я перехватываю ее запястья, намереваясь опустить их и мягко оттолкнуть ее, но не делаю этого. Я просто держу их, вдыхая аромат ее волос и не желая ничего сильнее, чем запустить в них руки.

Но я сдерживаюсь. Мое тело одеревенело, оно непоколебимо, потому что внутри меня бушует шторм, и я понятия не имею, как с ним справиться. Малейшее движение может стать шагом за край.

— Ублюдок, — выплевывает она сквозь рыдания. — Проклятый монстр. Я любила тебя! Я, черт возьми, любила тебя! — Ее сокрушенный крик ломает меня.

Она любила меня.

Эти слова просачиваются в мой мозг, как яд, заставляя жаждать добавки, пока смерть разливается по всему телу.

Похоти я от нее ожидал. Очарования — да, неспособности перестать хотеть меня, хотя видит бог, она пыталась. Но любовь?

Это меняет, черт возьми, все.

Все это время, пока я держал дистанцию, я не только наказывал ее. Я пытался привыкнуть к разлуке и, возможно, когда-нибудь — к ее безразличию. Я готовился оставить ее, как только моя миссия будет выполнена. Какая-то часть меня хотела, чтобы она меня ненавидела, но теперь я понимаю, что лгал самому себе.

Она утверждала, что ненавидит меня за убийство тех охранников, и я верил ей. Даже если они не были невинными мужьями и отцами, какими она их считала, и имели на нее гнусные планы, я действительно убил их с особой жестокостью.

Потому что я убийца.

Серийный убийца.

Тот, кто был вскормлен в аду горгульями и самыми злыми душами в истории, как любил говорить отец Секст.

Но втайне, извращенно, я находил утешение в знании того, что она все еще хочет меня. Она держалась стойко, но глубокой ночью жаждала меня. Я знал это, потому что был там, прятался в тенях, когда она запускала руку в свои трусики, выгибаясь в оргазме и шепотом выкрикивая мое имя. Я сжимал свой член в темноте, двигаясь в такт ее наслаждению. Было легче сопротивляться ей, когда я знал, что она тоскует по мне. Теперь же, видя, как любовь вытекает из нее, уступая место чистой ненависти, я понимаю, что не готов ее потерять.

Снаружи я остаюсь холодным как лед. Внутри мой мозг ведет расчеты с головокружительной скоростью. К тому моменту, когда она вырывает запястья из моей хватки, я уже принял решение.

— Я помогу тебе выяснить, зачем тебя прислали защищать меня, — заявляет она с непреклонностью, которой я не позволю продлиться. — Я помогу тебе найти того, кто стрелял по окнам «Студиос», и остановить пожар внутри Ордена, пока он не разошелся. Но на этом все, мы закончили. — Она усмехается. — О чем я вообще говорю, конечно, мы закончили. Между нами все кончено с той ночи, когда я пошла на встречу с Бобби в «Параду», а ты почти смотрел, как я отсасываю ему.

Воспоминание вонзает нож мне в нутро. Моя щека дергается. Хейли обычно замечает эти мелкие красноречивые знаки, но сейчас она ослеплена яростью и болью, или, может, ей просто уже плевать.