Отчаяние разливается в яме моего желудка, и мне стоит огромных усилий не схватить ее. Мой самоконтроль висит на гребаном волоске.

Я смотрю, как она уходит, ее шаги резки и полны решимости, кулаки сжаты по бокам.

Сделав несколько шагов, она резко разворачивается.

— Я надеялась, Прист! Я надеялась, что если то, что между нами было, ушло навсегда, если мы ранили друг друга так, что уже не исправить, то, может, мы сможем хотя бы удержать призрак нас самих. Даже Бог не осудил бы нас за это. В конце концов, разве Бог не дает убийцам и шлюхам шанс на искупление? — Она разводит руками, а затем в поражении хлопает ладонями по бедрам. — Я была в бреду, но я начинаю видеть этот гребаный свет.

Клирики и персонал спешат мимо, и все делают вид, будто ничего не видят. Хейли отворачивается, но лишь для того, чтобы крутануться еще раз, тыча в меня пальцем.

— Помяни мои слова, Прист, однажды я буду свободна от тебя! Даже если я никогда больше не покину этот особняк, даже если ты запрешь меня в подвале и посадишь на цепь, в своих мыслях я буду свободна. — Она вскидывает подбородок в безрассудном вызове. На ее лице написаны боль и ярость, и это выворачивает меня наизнанку. — Я буду ласкать себя и фантазировать о ком-то другом, — она проворачивает лезвие. — О какой-нибудь чертовой знаменитости. — Затем она оглядывается по сторонам в поисках чего-то, что нанесет еще больший урон. — Или, может быть, даже о ком-то из твоих собственных Клириков.

Этого достаточно. Я настигаю ее так быстро, что она не успевает сообразить, что произошло, когда я притягиваю ее к себе и хватаю за волосы. Я удерживаю ее на месте, заставляя задрать лицо ко мне.

В ее глазах столько боли, что она кажется безумной, и я впитываю это все, желая, чтобы я мог чувствовать это вместо нее. Мой член неуправляемо раздувается.

— Кто тебе сказал? — ровно требую я. — Назови мне имя, или я начну пытать людей, чтобы выяснить это. — Ей следовало бы знать, что сейчас не стоит мне перечить.

Ее глаза блестят от слез.

— Какая разница? Это правда, не так ли? Или ты отрицаешь?

— Зависит от того, в чем меня обвиняют.

— В участии в гребаной групповухе с Келли!

— Я не участвовал.

— Ты был в той комнате с ней, — выдавливает она, пытаясь оттолкнуть меня. Я не сдвигаюсь ни на дюйм, мои руки — клетка вокруг нее.

— Я. Ее. Не. Трахал, — процеживаю я. — И тебе стоит перестать пытаться оттолкнуть меня, ради нас обоих, — предупреждаю я ее. Я вижу, что она решила разорвать нашу связь, и это приводит меня в гребаное бешенство.

— Ты был в бывшей спальне Бобби с ней, Прист, ты и куча других мужчин. Что вы там делали? — требует она, при этом вздрагивая, словно боится ответа.

— Смотрели.

— Смотрели, — повторяет она, замирая лишь на мгновение, прежде чем снова начать борьбу, пытаясь вырваться. Я держу ее крепче. — Ах ты подонок, сын чертовой... — она осекается, не успев назвать мою мать сукой, хотя та ею и была.

— Хватит дергаться, — холодно говорю я, хотя внутри я — чертова печь. — Тебе это не поможет. — Затем тише, и угроза вибрирует в моей груди: — Тебе от меня не сбежать.

Я чувствую, как тьма застилает мои глаза, мои руки блуждают по ее телу, удерживая ее в плену. Голод растет, отчаянная потребность заявить на нее права и напомнить ей, кому именно она принадлежит.

— Отпусти меня, черт тебя подери, — вскрикивает она, борясь с захватом моих рук, пока я прижимаю ее вплотную к себе. Она в ярости, но на самом деле ей должно быть страшно. Монстр срывается с поводка, в животе урчит от пустого, грызущего голода. Мой член каменный, и это, сука, больно.

Она толкает меня изо всех сил, показывая, как отчаянно хочет оказаться подальше. Я опускаю руки, но не потому, что отпускаю ее. Черта с два.

— Больше никогда не смей распускать руки, Прист Уорд. — Ее глаза яростно впиваются в мои. — Я была идиоткой, раз верила, что я единственная женщина, которую ты хочешь. Ты, блядь, поимел меня, и Келли, и бог знает сколько баб до нас. — С каждым словом она делает еще шаг назад. — Ты гнусный мудак, и тебе это нравится. Ты как дома в собственной больной башке. Ты, сука, купаешься в своих травмах, а я, как последняя тупая идиотка, надеялась, что смогу спасти гребаное чудовище.

Она замолкает, смотрит мне через плечо и горько смеется. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять: Келли вышла из хозяйской спальни позади меня.

— Больше никогда, Прист, — клянется она, и в ее голосе сквозит предательство. — Я больше никогда не куплюсь на твои игры.

Она разворачивается на каблуках и уходит, но на этот раз я следую за ней по пятам. Я иду следом, и мне плевать на Келли, смотрящую нам в спины, и на персонал, который замирает, пытаясь осмыслить эту сцену.

Мне плевать. Пусть весь мир катится к черту.

Я сокращаю дистанцию в считанные секунды, но пока не хватаю ее. Она чувствует меня сзади, как тень, от которой не сбежать, и просто прибавляет шагу, пытаясь увеличить расстояние между нами. Я сокращаю его каждый раз, даже когда она хватается за перила, чтобы использовать их как рычаг, увернуться и броситься вниз по лестнице. Она несется по ступеням мимо лифта-клетки, пока не достигает первого этажа, вот только отсюда бежать некуда.

Она останавливается и оглядывается: охрана у дверей, патрулирующие Клирики, персонал, снующий по огромным залам от приемной до библиотеки и столовой.

— Твою мать, — процеживает она сквозь зубы, чувствуя меня за спиной и ища выход.

— Можешь проклинать сколько угодно, — говорю я близко, слишком близко. Ближе, чем она ожидала, потому что ее спина деревенеет. — Это тебя не спасет, — добавляю я тихим голосом, который, я знаю, пугает ее больше крика.

— Ты не посмеешь этого сделать. — Я слышу это в ее голосе: она точно знает, что ее ждет.

— Я лишь возьму то, что и так мое. — Я спускаюсь на ступеньку ниже, теперь так близко, что мои бедра касаются ее ягодиц, но я все еще не тянусь к ней. Я просто жду.

Она тоже ждет. Персонал пробегает мимо, а Клирики повинуются моей безмолвной команде: они очищают пространство, уводя за собой охрану. Через несколько секунд мы остаемся одни, в огромных залах воцаряется тишина. Хейли дышит чаще, все еще стоя ко мне спиной, ее пальцы побелели, вцепившись в деревянные перила.

— Тебе от меня не сбежать, Хейли, — подначиваю я с порочной усмешкой, наблюдая за ней как ястреб и вдыхая ее запах. Он все так же дурманит, как и все в ней, ударяя прямо в член. — Скрыться негде.

Теперь она дрожит, но не думаю, что это от страха или бессилия из-за того, что не может вырваться.

— Жаль, что я не могу тебя ненавидеть, — шепчет она. — За то, что ты лживый ублюдок, убийца, интриган, психопат, который кайфует в этой кровавой бане, за... — она разражается рыданиями, громкими, тяжелыми, будто плотину прорвало.

— Я виновен во всем этом, но я никогда тебе не лгал, — говорю я, не прикасаясь к ней, хотя меня ломает от желания притянуть ее к себе, пока она содрогается от плача.

— Нет, ты просто предпочел не говорить правду, — выплевывает она.

— Это не одно и то же.

— Еще как одно и то же! И знаешь, что хуже всего? — Она медленно оборачивается, словно пытаясь сохранить контроль, когда наши глаза встречаются. В ее взгляде мерцает обида, а слезы катятся по лицу, задерживаясь на подбородке.

Мне, сука, хочется высечь самого себя за то, что я сделал ей больно. Ее ногти впиваются в лакированное дерево, и я гадаю, не мечтает ли она, чтобы это было мое лицо.

— Хуже всего то, что я даже не хочу сопротивляться твоим играм. Насколько же все паршиво, если мне понадобилось чудовище, чтобы меня наконец увидели, приняли и захотели такой, какая я есть? Я всю жизнь была одинока, и все же ты каким-то образом заполняешь ее целиком, ты как призрак в каждом моем воспоминании. Даже с Ирмой — то, как ты заступился за меня... я тогда впервые почувствовала себя защищенной. — Она качает головой, и это выражение сокрушенности на ее лице вонзается мне в грудь тысячей ножей. — Мне страшно от того, что я к тебе чувствую. Ты затягиваешь меня, как злобная черная воронка, и при этом мне никогда не было так хорошо. Мне нужно убраться от тебя подальше, от этого, блядь, зависит мой рассудок.