— Я не лгал, — говорит Прист с тем спокойствием, за которым, я знаю, скрывается буря. Я едва подавляю дрожь, и не знаю, страх это или возбуждение.

— Верно, ты недоговаривал, — парирует священнослужитель. — То, чего она не знает, не может ей навредить, так? — Затем он облизывает губы, словно набираясь смелости. — Но разлука с тобой причинит ей непоправимую боль, даже если тебя оставят в живых. — Он делает шаг ближе, понижая голос, пока на заднем плане раздаются мужские стоны и восторженные вскрики женщин. — Я могу устроить все так, что вам будет хорошо. Я мог бы позаботиться о том, чтобы вы виделись. Часто. Может быть, даже снова трахались. Она явно этого тоже хочет. — Его голос режет мне барабанные перепонки. — Она любит тебя. И вы могли бы принадлежать друг другу. Но у меня есть цена.

Гримаса отвращения дрогнула на губах Приста.

— Хочешь услышать ее?

— Мне это не нужно, — отвечает Прист.

Мне тоже. Это сочится из каждой поры старшего клирика.

Он хочет трахнуть Приста.

— Я бы с удовольствием устроил это прямо здесь, — продолжает мужчина. Невероятно, как он может настолько неверно понимать Приста, даже после всех лет, проведенных за его обучением. Это лишь показывает, насколько этот ублюдок зациклен на себе. — У меня нет проблем с эксгибиционизмом, но мы не можем рисковать тем, что новости дойдут до монастыря. Мы могли бы пройти в боковую комнату, я просто хочу...

— Я знаю, чего ты хочешь, — шепчет Прист, но этого достаточно, чтобы оборвать его. — Ты ясно давал это понять на протяжении многих лет.

— Да? А не похоже было, что ты понимал.

— Это было ясно при каждом ударе твоей плети. Однажды на твоем облачении осталось темное пятно, когда ты резал кожу на моем члене, чтобы обуздать мои чудовищные желания. — Короткая пауза выдает его уязвимость. — Я не мог забыть об этом годами. Я знал, что у тебя никогда не вставал на других мальчиков. Только на меня. — Он констатирует все это так обыденно, хотя я понимаю, что он вряд ли смог это пережить.

— Они были не такими, как ты. — Священнослужитель поднимает руку, чтобы коснуться Приста. Я ожидаю, что Прист сорвется и перехватит ее, но он этого не делает. Он продолжает пристально смотреть на меня, пока пальцы мужчины не оказываются в дюйме от его шеи. Там он останавливается, а затем осторожно проводит пальцем по его яремной вене. У него вырывается дрожащий вздох, словно он впервые касается объекта своего вожделения.

— Лот Двадцать Семь, у тебя есть драйв и твердость, на которые обычные люди просто неспособны. Их плоть слишком слаба, чтобы сдержать это. Я видел это в тебе с самого детства. — Затем, тише: — Я жаждал этого. Я хотел быть этим.

По крайней мере, он это осознает.

— Ну так что, ты сделаешь это? — настаивает мужчина. Его дыхание участилось, вероятно, его дополнительно заводит оргия, разгорающаяся вокруг нас.

— Если ты сделаешь кое-что для меня взамен, — произносит Прист тягучим голосом, от которого веет смертью.

— В данный момент — что угодно. — Кадык священнослужителя дергается. Он из тех нетерпеливых людей, что совершают ошибки.

Прист медленно поворачивает к нему лицо. На его губах трепещет улыбка.

— Истеки для меня кровью.

С этими словами его рука пересекает горло Отца Кузницы. Плавно. Словно ничего особенного не произошло.

Мужчина поначалу тоже ничего не понимает или не осознает, что случилось. Он подносит руку к горлу, касаясь его пальцами, будто не смея нажать слишком сильно. Затем я вижу это. Тонкая линия, сначала белая, затем становящаяся красной и зияющая все шире.

— Ах, — выдыхает Прист на вдохе, его ноздри раздуваются. — Наконец-то кровь, которой я всегда жаждал.

Отец пытается заговорить, но у него ничего не выходит, словно его речевой механизм только что сломался. Теперь он держится обеими руками за шею, пытаясь удержать все вместе и отступая назад.

— Что ты наделал? — с трудом выдавливает он. — Это... это значит... — Слова сменяются булькающими звуками, но я понимаю, что он имеет в виду: убийство Отца Кузницы должно быть самым тяжким грехом в его касте.

— Я дал тебе то, чего ты всегда желал на самом деле, — говорит Прист так, будто не случилось ничего особенного. — Почувствовать, как моя злая натура изливается на тебя. Я никогда не мог испытывать к тебе похоть, и эта рана останется с тобой до самой смерти. Но это? То, что ты чувствуешь прямо сейчас? — Жестокая улыбка кривит его губы. — Это по-настоящему. Вот так я всегда желал тебя.

Он произносит это почти любящим тоном, но, поднимаясь на ноги, я понимаю, что он любит лишь то, что видит — человека, который издевался над ним, умирающим от его руки. Секстус тоже это чувствует, я вижу это в его глазах прямо перед тем, как он спотыкается и падает.

Наблюдая за этим, я замечаю, как воздух становится тяжелее. Это запах крови и слишком пристального внимания. Я понимаю, что больше не все заняты сексом. Некоторые охранники заправляют одежду и направляются к нам с хмурыми лицами. Прист хватает меня за руку.

— Стой за мной, — говорит он прямо перед тем, как люди ускоряют шаг, почти бегом бросаясь к нам. Тело Приста напрягается, но в тот момент, когда я жду, что они врежутся в нас — или в него, так как он закрывает меня своим телом, — он с рычанием бросается вперед.

Это не рык животного, а мощь высшего хищника за мгновение до того, как он со всей силы врезается в первых двоих. Он сбивает их с ног, затем перекатывается между ними, как смертоносное колесо, и вскакивает на ноги, словно проделывал это бесчисленное количество раз, уже с их оружием в руках.

— Какого черта, — вскрикиваю я, но это все, что я успеваю, прежде чем он расстреливает остальных охранников. Три пули, затем еще две в двух приближающихся мужчин с обнаженным оружием. Еще двое бросаются на него, но он извивается между ними, а затем бьет кулаком точно в основание шеи первого парня. Тот с тяжелым глухим стуком падает на пол, и я, черт возьми, не могу поверить в то, что только что увидела. Сколько силы для этого нужно...

Мой взгляд вскидывается на Приста как раз вовремя, чтобы увидеть, как он всаживает локоть в шею другому парню. Слышится хруст костей, и мужчина падает на колени, хватаясь за горло и задыхаясь от собственного языка.

— Хейли, ко мне, — приказывает он, протягивая мне руку и направляя пистолет на остальных, теперь уже гораздо более осторожных охранников. Он ведет оружием в их сторону, фактически беря на мушку всех сразу и удерживая их от действий. После всего, что они увидели, они точно знают, что у них нет шансов. Старший брат уложит их прежде, чем они успеют хотя бы подумать о следующем шаге.

Я хватаю его за руку, но он толкает меня к выходу. Я делаю то, что велит его тело, наконец выходя из той комнаты в приемную, а оттуда — в коридор.

Оказавшись снаружи, я делаю глубокий, резкий, слышимый вдох.

Не могу поверить, что мы выбрались. Наконец-то я снова могу дышать, будто все это время тонула.

В коридорах подозрительно пусто, охраны нет, лишь изредка за углами хихикают парочки, но когда из неожиданных ниш выскакивают охранники, чтобы броситься на нас, Прист сносит их как гребаная торпеда. Он врезается в них, и они отлетают от него, словно ничего не весят. Но когда мы добираемся до лифта, его силы, кажется, начинают иссякать. Последние нападавшие лишь отлетают в сторону, и ему приходится сильно бить их в лицо, оставляя без сознания, чтобы они отстали.

Мы тяжело дышим, когда двери лифта закрываются.

— Что это, черт возьми, было? — я вскидываю на него широко раскрытые глаза. Он бросает на меня быстрый взгляд, его дыхание выравнивается, а концентрация остается невероятно острой.

— Запах крови — Секстус ошибался в том, как он на меня действует. Только преподобный отец Плутарх знает правду, потому что он помогал мне это тренировать.

— И как же он действует? — мне отчаянно хочется знать о нем все, и лучшего шанса может не представиться.

Прист колеблется, но как только лифт издает сигнал, возвещающий о прибытии на первый этаж, он заговаривает.