Мой оргазм взрывается, и я вскрикиваю, кончая долго и сильно, мое тело выгибается и извивается, насколько позволяет хватка охранников. Это далеко не первый сокрушительный оргазм, который подарил мне Прист, но как они вообще возможны? Боже, сколькими способами этот мужчина может доставить мне удовольствие...

Он выжидает, неподвижный и спокойный, но его взгляд напряжен, мышцы натянуты, а эрекция настолько огромна, что отчетливо прорисовывается сквозь его черную клирикальную форму.

— Это тот момент, когда тебе хотелось бы, чтобы один парень был по самые яйца у тебя во рту, пока другой берет твою киску, верно? — говорит он, и в этих рысьих глазах мелькают ревность и безумие. Должно быть, я и правда больна на всю голову, потому что я хочу, чтобы все это выплеснулось на меня. Я облизываю губы, ожидая, когда он сделает все, что ему заблагорассудится, с моей выставленной напоказ, промокшей пиздой.

— Я здесь, чтобы ты меня использовал, — отвечаю я, дерзко глядя на него снизу вверх. — Но я хочу твою сперму себе на лицо. — Я поворачиваю к нему побитую сторону лица. — Вот сюда.

Это срабатывает. Убрав пистолет в кобуру, которую я замечаю у него на торсе под курткой, он расстегивает ремень и ширинку. Он достает свой член, и все девушки вокруг ахают. Некоторые парни тоже, а охранник позади меня бормочет: «Мать твою». Что касается Секстуса, мне кажется, он просто вздохнул.

У него действительно монструозный член, огромный и мощный, несмотря на порезы и шрамы по всей длине. Я помню его слова о том, что Отцы Кузницы беспощадно наказывали его за похоть — после того как сами же провоцировали ее, чтобы извратить; вылепить из нее то, что им было нужно.

Я виляю задом, насколько это возможно, желая, чтобы он пронзил меня прямо сейчас. Но сначала он выдергивает ремень из брюк и несколько раз оборачивает его вокруг моей головы, прямо поверх рта, так что я впиваюсь в него зубами. Запах кожи и ее ощущение между зубами подстегивают мою нужду. Боже, я вот-вот снова кончу ради него, хотя еще не отошла от отголосков первого оргазма.

— Тебе нельзя кричать, — рокочет он. — Я буду трахать тебя, пока не станет больно, и ты это вытерпишь.

Вместо протеста я стону. Этот ублюдок прекрасно знает, как на меня действуют эти грязные разговоры. Он приставляет широкую головку своего члена к моей щели и начинает входить, держась руками за концы ремня, словно за поводья кобылы.

Племенной кобылы. Мои яичники просто ноют по нему.

Он засаживает глубоко, глубже, слишком глубоко, так что мои бедра напрягаются от импульса сомкнуться. Когда это не удается, мое тело инстинктивно пытается задействовать руки, но и ими я воспользоваться не могу. Я пускаю слюни на кожу, не в силах произнести ни слова. Я полностью в его власти, и он не проявит милосердия.

Его ноздри раздуваются, когда он отстраняется, давая мне небольшое облегчение, прежде чем вогнать все обратно одним махом. Я выпускаю приглушенное проклятие в кожаный самодельный кляп, моя спина выгибается над диваном. Он заполняет меня до краев и растягивает, но мое тело уже знает его и медленно расслабляется вокруг него. Я дергаю бедрами ему навстречу, желая, чтобы он вколачивался в меня.

— Посмотри на себя. Ты принимаешь меня полностью, — говорит он, и мои глаза закатываются. — Этого должно хватить, чтобы заменить три посредственных хрена. — Он наматывает кожу на кулак, затягивая ее, заставляя ремень впиваться мне в щеки. Давая мне почувствовать свое полное доминирование.

Он начинает вбивать меня в диван, отрывая его передние ножки от пола при каждом толчке и заставляя его с грохотом опускаться каждый раз, когда отстраняется. Даже все эти мужчины не могут удержать его на месте. Сила его толчков сотрясает мой мозг, а его раздутые ноздри заставляют меня думать, что, возможно, запах крови от его жертв имеет к этому какое-то отношение.

Его жертвы... Охранники у моего дома с силой возвращаются в память.

Как мы здесь оказались? Когда я стала женщиной, которая позволяет убийце грязно трахать себя в комнате, полной людей, сразу после того, как отсюда вынесли гору трупов. Меня накрывает дежавю — охранники у служебной лестницы и обещание, которое я дала себе, когда узнала, что их убил Прист: никогда не прощать его за это; никогда больше не отдаваться ему.

И все же я здесь, с кляпом во рту, позволяю ему вышибать из меня дух.

Его проникновение причиняет боль и одновременно возбуждает меня еще сильнее, и вскоре я забываю обо всем вокруг, отдаваясь его ритму. Он рычит, хватая обе мои груди одной рукой и сильнее натягивая ремень, и я знаю, что он близок. Я борюсь, напоминая ему, что хочу его сперму на лицо, но он стискивает зубы и продолжает напористо двигаться, пока я не распадаюсь на части вокруг него.

На этот раз кажется, будто все мое тело распадается на части, когда по нему пробегают судороги наслаждения. Я выкрикиваю ему сквозь ремень всякие грязные слова, в реальном времени наблюдая, как его лицо меняется с напряженного на откровенно мученическое. Ему трудно сдерживаться, это причиняет боль, но он ждет, пока я полностью не иссякну и мое тело не перестанут сотрясать мелкие разряды. Только тогда он выходит из меня, приказывает мужчинам отпустить меня и за ремень стаскивает с дивана.

Я приземляюсь на колени как раз вовремя, чтобы почувствовать, как его теплая сперма брызжет мне на кожу. Он ласкает себя, дрожа и проклиная все на свете, и хлопает членом по моему лицу. Я подставляю его под удары, слюна и сперма просачиваются между ремнем и зубами мне в рот. Черт, как же я люблю чувствовать его вкус, чувствовать, как он полностью доминирует надо мной.

— Ах, маленькая кошечка, я обожаю тебя пачкать, — рычит он, и я клянусь, что могла бы просто сесть на пятки и довести себя до еще одного оргазма, но я слишком истощена. В отличие от него, он выглядит распаленным, готовым продолжать истязать меня всеми возможными способами.

Охранники, что держали меня, лезут в штаны, достают эрегированные члены и направляются к разным девушкам — и мужчинам, — чтобы разрядиться. Я знаю, что Прист ненавидит, когда другие мужчины возбуждаются, глядя на меня, но он, стиснув зубы, не сводит глаз с моего лица, терпя это, потому что думает, что мне это нравится. Он знает, что так и есть.

Когда он освобождает меня от ремня, я обеими руками вытираю рот от спермы и слюны, прежде чем дать ему то, чего он хочет:

— Ты единственный мужчина, которого я желаю. Я и не думала, что к кому-то можно испытывать подобные чувства.

— Я тоже, — отвечает он. Он заправляется обратно в штаны и с тоской смотрит мне в глаза. Как будто минуту назад он не трахал меня как грязную шлюху.

Сначала это кажется правильным, очень правильным, но затем пугает меня. Не потому, что он не двигается, застыв как неподвижная ось, вокруг которой вращается вся вселенная, а потому, что я вижу — он ждет. Ждет, как хищник, когда к нему приблизится Отец Кузницы.

Я наблюдаю за ним, все еще стоя на коленях перед Пристом. Тот продолжает облизывать губы, словно это тик, его руки больше не спрятаны в противоположные рукава, а вцепляются в них. Его жуткие глаза без ресниц впиваются в Приста с каким-то омерзительным благоговением.

— Ты не перестаешь удивлять, Лот Двадцать Семь. — Он облизывает бледные губы. Когда Прист не реагирует, сохраняя неестественную неподвижность и не сводя с меня своих рысьих глаз, он подходит еще ближе. — Я годами ждал, чтобы увидеть это. Твою высвобожденную страсть. Жажду, которую ты копил и наконец утолил. Эта женщина... — он тоже смотрит на меня сверху вниз, и его глаза наполняются завистливой ненавистью, —...она совершила невозможное. Истинная дочь Клайва Феррана. А ты? По сути, его детище. Те препараты, на которых он ставил эксперименты? Слышал, он сам их состряпал.

— Используя их на невинных людях, — выдавливаю я сквозь зубы.

— Какое это имеет значение? Он все равно гениален. И его гениальность сияет и в тебе, только иначе. Разве ты только что не заставила своего любовника убить тех людей ради тебя? — Он демонстративно оглядывается, так как тела уже уволокли. — Разве ты только что не позволила ему трахать тебя как безумному дьяволу, а потом кончить тебе на лицо, хотя он убил дюжину твоих охранников и лгал тебе об этом месяцами?