С другой стороны, он ни разу не терял контроля со мной с той ночи, когда я его предала. Все изменилось, когда я бросилась навстречу Бобби, чтобы спасти свою мать-нарциссистку, движимая непонятным инстинктом, который вспыхнул, как оголенный провод. Я понимаю, почему он потерял интерес, но это все равно меня задевает.

Это правда: я подпитывала собственный гнев против него, чтобы не погрязнуть в страданиях. Мой разум продолжает ходить кругами вокруг того, как он убил моих охранников, и слов Бобби.

Будет. Только. Хуже.

Его слова возвращаются ко мне каждую божью ночь. Мороз по коже от мысли, что Прист, мужчина, в которого я влюбилась без памяти, способен на еще более жуткие вещи, чем те, что я уже видела. Сопротивление ему — это вопрос морали. И прямо сейчас, когда моя мать бесстыдно демонстрирует ему свои ноги, кажется, что морали у меня нет вовсе.

Я жду, когда Прист растопит лед и прервет это напряжение, но он просто сидит, совершенно не смущаясь тишины и позволяя ей висеть в воздухе, пытая нас. Я уже готова сорваться, когда мама делает это первой, стреляя в меня взглядом.

— Мне было интересно, когда я снова тебя увижу, — ядовито произносит она. — Я пролежала в больнице целую неделю после того, как мистер Уорд спас меня с того склада, а ты не соизволила навестить меня ни разу.

Конечно, она подставит меня под удар, просто чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

— Вижу, ты совсем не изменилась, мам. По-прежнему превращаешь любое общение в повод для чувства вины.

Она приподнимает идеально подведенную бровь.

— Ты и виновата, Хейли. Твоя мать была в больнице с тяжелым тревожным расстройством. Бандиты взяли меня в заложницы и угрожали отрезать мне кончики пальцев. Они по нескольку дней держали это над моей головой, смеясь и глядя, как я дрожу, словно агнец на заклании.

Я закатываю глаза. Позвольте моей матери играть роль жертвы как никому другому. Драма, которую она выжимает из своих неприятностей, — это просто новый уровень.

Она наклоняется вперед, намереваясь окончательно меня прижать.

— Из уважения к присутствующему здесь отцу я не стану рассказывать тебе о вещах, которые они грозились засунуть мне в задницу.

— Не помешало бы немного благодарности, — перебивает ее Прист. — Хейли — единственная причина, по которой вы сейчас живы.

Ирма вздергивает подбородок в его сторону. Она дожидается, пока официант поставит перед ней бокал «Апероль Шприц», прежде чем заговорить.

— А я-то думала, что должна благодарить за это вас, мистер Уорд. Ведь это вы отправили своих людей меня спасать.

— Старший брат, — холодно поправляет Прист, словно представляется впервые. — И это вмешательство не состоялось бы, если бы не Хейли.

— Вот как. — Она поворачивается к пожилому клирику. — Похоже, ваш лучший солдат проникся некой лояльностью к моей дочери. Это обычное дело для мужчин его ранга, Отец Кузницы?

Я медленно поворачиваю голову к мужчине, видя его в совершенно новом свете.

Отец Кузницы. Это заставляет взглянуть на почтительность и непокорность Приста под совершенно иным углом.

Священнослужитель игнорирует вопрос Ирмы. Он сохраняет такую неподвижность, что становится страшно; эти лишенные ресниц глаза придают ему застывшее спокойствие аллигатора. Единственная причина, по которой я не сжимаюсь в комок, — это мой отказ пасовать перед матерью. Особенно сейчас, когда я киплю от негодования из-за того, как легко она готова перешагнуть через меня, лишь бы впечатлить мужика.

Я продолжаю разглядывать Отца Кузницы, словно образец в банке, пока он не сводит внимания с Приста. Что-то подсказывает мне: он пытается запугать Старшего брата одним своим присутствием.

— Это неважно, — говорит Ирма, поднимая свой бокал «Апероля». — Но вы могли бы сказать девушке, что спасли ее ради нее самой, мистер Уорд, просто чтобы сделать ее счастливой. Некоторые сочтут это элементарным социальным навыком, особенно когда вам что-то нужно от упомянутой девушки.

— Он священнослужитель, — говорю я прежде, чем Прист успевает ответить. — Делать девиц счастливыми — не его работа. А ты уже взрослая женщина.

Это стирает улыбку с лица мамы.

— Боюсь, мне придется лишить вас утешения белой ложью, — поддерживает меня Прист.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не заулыбаться. Выражение лица мамы приносит мне удовлетворение, но вскоре начинает подкрадываться чувство вины. Мне не следовало бы так поступать с ней, по крайней мере, не с таким злорадством.

— Ладно, тогда сразу к делу, — говорит она. — Зачем вы здесь? Чего вы хотите?

Вопрос на миллион долларов.

Учитывая, как обстоят дела между мной и Пристом, у нас не было возможности это отрепетировать. Он знает, что мы с мамой никогда толком не говорили о моем отце и что она пресекала любые мои вопросы, стоило мне копнуть слишком глубоко. В последний раз, когда я спросила, она ударила меня по лицу. Мне было тринадцать. Я больше не пыталась.

И хотя я почти уверена, что сейчас она не рискнет меня ударить на глазах у моего телохранителя и высокопоставленного клирика, ее взгляд с каждой секундой становится все холоднее. Проявляется истинная Ирма Брейкуотер. Я заставляю себя перестать заламывать пальцы на коленях, но для этого мне приходится напрячься, как тетива перед рывком.

Я расправляю плечи.

— Мне нужно знать, кто мой отец.

В ушах гудит от последовавшей тишины. Я концентрируюсь на пульсе, стараясь сохранять нейтральное выражение лица. Взгляд матери становится еще ледянее, постепенно превращаясь в тот самый, которым она одарила меня, когда я рассказала ей о прикосновениях Бобби. В груди тяжесть, как от валуна, но я заставляю себя выдерживать ее взгляд. Я поклялась себе, что больше никогда не позволю ей издеваться надо мной.

— Ты бросила меня на произвол судьбы после того, как кучка бандитов грозилась меня искалечить, — упрекает она сквозь стиснутые губы. — И когда ты наконец соизволила прийти, ты спрашиваешь об этом?

— Я считаю, что четкий ответ давно назрел, — произносит Прист.

Это немного снимает напряжение в моих плечах, и я чувствую, как они слегка расслабляются, но тяжесть этого холодного взгляда не становится легче.

— Прежде всего, это решать не вам, клирик Уорд, — колко отвечает мама. — Я сама решаю, когда буду готова ворошить это.

— И почему эта привилегия перевешивает право вашей дочери знать правду? — парирует Прист, и его голос звучит как бархатная ловушка. Он не придвинулся ближе, но его присутствие кажется масштабнее, теплее, оно словно окутывает меня защитным крылом.

— Дело не в привилегиях. Дело в болезненных воспоминаниях. — Мама прикладывает руку к груди, и ее голос становится жалобным. — Тогда я была другим человеком. Я прошла через множество травм и унижений, и да, я совершала ошибки. — Она качает головой, затем смотрит вниз, будто вот-вот расплачется. — Когда я забеременела Хейли, я не была готова. Я была слишком молода, мне едва исполнилось двадцать. Я имею в виду, посмотри на себя... — Она машет рукой в мою сторону. — Когда я была в твоем возрасте, у меня уже был двухлетний ребенок. — Затем Присту: — Но если вы настаиваете, чтобы я рассказала о своем прошлом, приготовьтесь к истории, в которой нет ничего, кроме страданий.

Прист удобнее устраивается на стуле, скрестив руки на груди.

— Просто не забудьте включить туда и страдания Хейли тоже.

Мама замирает, будто он только что отвесил ей пощечину. Отец Кузницы не ведет ни единым мускулом, явно привыкший к непримиримости Приста.

— Если вы хотите услышать мою историю, Старший брат, вы могли бы проявить ко мне хоть каплю сочувствия. — Голос Ирмы смягчается, в нем звучат нотки жертвенности, но это не сбивает Приста с курса.

— Такое же сочувствие, какое вы проявили к собственному ребенку, держа ее в неведении всю жизнь? — Он наклоняется вперед, достаточно, чтобы я видела его лицо в профиль. Его брови нахмурены, зелено-золотистые искры в глазах жестоко поблескивают. — Отказываясь раскрыть личность ее родного отца?