Грей добр ко мне.

Он любит меня.

И я тоже люблю его.

Шесть месяцев спустя…

— Сюда? — спрашивает Гвен, морща нос.

Я хмурюсь и качаю головой. — Чуть левее. — Моя спина ноет от всей той работы, которую мы проделали. Моя невестка сдержала слово и разобралась со своим накопительством. Благодаря интенсивной терапии и помощи не только Грея и меня, но и моей мамы, ей удалось очистить все свои комнаты. Церковь рядом с домом ее матери помогала нам с пожертвованиями. Это была огромная работа, но я счастлива видеть, как Гвен преодолевает свои проблемы.

— Думаешь, он заметит? — спрашивает она, когда картина повешена.

Я смеюсь. — Он замечает все.

Мы обе любуемся картиной, над которой она работала неделями. Она идеально сочетается с декором комнаты.

— Мне нравится, — говорю я со вздохом. — Что следующее в нашем списке?

Она качает головой. — Не так быстро, милочка. Тебе нужно отдохнуть. Я обещала Грею, что не загоняю тебя до смерти. Ты же знаешь, как он волнуется.

— Он волнуется чересчур сильно, — говорю я с притворным надуванием губ. По правде говоря, его беспокойство заставляет меня чувствовать себя в безопасности. Если бы он не был помешан на моем благополучии, нас бы здесь сегодня не было. Я бы, наверное, снова сидела в каком-нибудь складе под Воном, обдолбанная в хлам.

— У меня теперь двое, о ком нужно беспокоиться, — раздается глубокий голос позади, как раз когда его сильные руки обхватывают мою талию. Я прислоняюсь спиной к его твердой груди. Он гладит мой раздувшийся живот и целует меня в шею.

— Как прошла живопись? — спрашиваю я.

— Булл рисует как говно, — ворчит он. Наш сын ворочается у меня в животе. — Упс, кажется, я разбудил малыша.

Я смеюсь, а Гвен издает фырканье. — Эм, ау? Ничего не замечаете?

— Что? Ты подстриглась? — дразнит ее Грей. Я-то знаю, что он видит картину на стене, но ему нравится ее подкалывать.

— Ты мудак, — ворчит она и с преувеличением указывает на картину с ястребом.

— Выглядит хорошо, — говорит он рассеянно. — Я приду и осмотрю ее получше позже, когда убежусь, что моя жена в порядке.

Гвен делает вид, что ее тошнит. — Фу. Уходите. Пока.

Меня подхватывают сильные руки Грея, и наконец я могу как следует рассмотреть его лицо. Его лоб и щеки покрыты пятнами белой краски. Даже в волосах есть брызги. Он выглядит просто очаровательно.

— Ты весь перепачкался, — дразню я, пока он несет меня в нашу спальню.

Он ухмыляется и пинком захлопывает дверь. — А ты прекрасна.

Когда он усаживает меня на кровать, он не теряет времени даром, срывая с меня одежду. Как только я остаюсь нагой, он отступает на шаг и издает стон.

— Черт возьми, ты такая горячая, когда твой животик округлился от моего ребенка, — замечает он, одаряя меня испепеляющей улыбкой.

Я откидываюсь назад, чтобы он мог насладиться видом. Он был прав во всем. Быть его женой заполняет одну из тех пустот, что были глубоко внутри меня. Вынашивание его ребенка заполняет другую. Эту жизнь, которую он выковал для нас, я не хочу терять ни за что на свете.

— Такая красивая, — хвалит он, опускаясь на колени и начиная целовать мои бедра. Грей очень дотошен. Не проходит почти ни дня, чтобы он не обожал каждую частичку моего тела. Его дыхание щекочет мою кожу, пока он продвигается к той части меня, что пульсирует для него. Как только он достигает цели, он целует мой клитор. Сначала нежно. Затем он начинает сосать и лизать меня, пока я не начинаю извиваться от удовольствия.

Я едва успеваю прийти в себя, как он тянет мои бедра к краю кровати. Он входит в меня сначала осторожно, но затем вбивается рваными толчками, словно умрет, если не получит меня сполна.

Не волнуйся, милый, я отдам тебе все.

Только когда он кончает с громким стоном и падает на бок рядом со мной, мой взгляд падает на сундук в другом конце комнаты. Мой вопрос всегда один и тот же. Его ответ всегда один и тот же.

— Что в сундуке?

Его ладонь находит мою щеку, и он поворачивает мою голову к себе. Его рот зависает над моим. — Это не имеет значения.

И, честно говоря, это действительно не имеет значения.

Значение имеет мужчина, который сейчас целует меня, и мальчик, ворочающийся у меня в животе.

Значение имеем мы. Это то, что я замечаю.

Все остальное — вне фокуса.

Грейсон

Пятнадцать лет спустя…

Томас не похож на большинство детей своего возраста. Угрюмый и замкнутый. Он вынашивает мрачные мысли, но никогда не воплощает их в жизнь. Я вижу бурю, которая назревает в его ледяных голубых глазах — точь-в-точь как мои. Бурю, которую ему нужно научиться контролировать.

Его три младшие сестры — шумные, игривые и веселые.

Кажется, что со своим вечным хмурым видом и вечно надутыми губами он выглядит как бельмо на глазу в собственной семье.

Я знаю, что это беспокоит Вайолет, но она не понимает его. Я единственный, кто осознает, что творится в этой его голове. И мне давно пора помочь ему обрести контроль.

— Папочка! Папочка! — визжит моя младшая дочь Эмили, мчась по коридору. Я подхватываю свою четырехлетнюю крошку и крепко прижимаю к себе.

— Где твой брат? — спрашиваю я с улыбкой.

Она надувает губки. — Прячется в своей комнате. Сказал мне уйти.

Я целую ее в лоб. — Томас становится большим мальчиком. Ему нравится делать взрослые дела. Почему бы тебе не пойти поиграть с сестрами? Позже мы прогуляемся до ручья за домом.

— Ура! — пищит она. — Я хочу поймать светлячка.

Я ставлю ее на ноги и ерошу волосы. — Может, Томас поможет тебе его поймать.

Она морщит нос, словно не веря мне. Затем, как это у нее водится, резко меняет тему. — Когда мы снова поедем на пляж? Я хочу построить замок из песка.

Дети обожают курорт. Мы проводим там не меньше трех недель каждое лето. Это место, где моя семья может смеяться и играть, не зная бед. Мама рядом, а отец добр. Это то, чего я всегда хотел.

— Мы скоро поедем, — обещаю я.

Она убегает искать сестер. Я разворачиваюсь и направляюсь в противоположную сторону, к комнате Томаса. Когда я поворачиваю ручку и вхожу, в груди колет от знакомой боли. Его комната безупречна. Она так напоминает мне мою, когда я рос. Он сидит в кресле за столом, сгорбившись, и рассматривает содержимое коробки из-под обуви у себя на коленях.

— Что делаешь, паренек?

Он поднимает взгляд от коробки и пожимает плечами. — Я нашел это.

Я подхожу к нему и опускаюсь на одно колено, чтобы заглянуть внутрь. Увидев старый беличий череп, я улыбаюсь ему. — Нашел в лесу?

— Ага. Можно мне оставить его себе?

— Конечно. — Я встречаюсь с его пронзительным взглядом. — Как думаешь, как она умерла?

Что-то мелькает в его глазах. Любопытство. Сам факт того, что в нем хоть что-то мелькает, удивляет меня. Он вечно ходит таким бесстрастным. — Не знаю. Может, ее съела пума?

Я ухмыляюсь. — Может, съела плохой орех или умерла с голоду.

— А что, если собака откусила ей хвост, и она истекла кровью? — спрашивает он, поднимая крошечный череп.

Он протягивает его мне, и я верчу находку в ладони. — Знаешь, Томас, ты очень похож на меня.

Его плечи напрягаются. — Наверное.

— Я зацикливаюсь на вещах. На людях. Предметах. Идеях. У тебя такое бывает?

Наши глаза встречаются, и на мгновение он выглядит таким уязвимым и потерянным. Это разрывает мне сердце.

— Может, иногда.

— Это бывает пугающе. Думать о чем-то до полного изнеможения, да? — спрашиваю я.

Он кивает и забирает череп из моей ладони, прежде чем убрать его обратно в коробку. — Да.

— Я хочу рассказать тебе одну историю.

Следующие тридцать минут мой сын превращается из угрюмого мальчишки в того, в чьих глазах снова зажегся свет. Тайные одержимости, которые он вынашивал, были выпущены на свободу. Определенно становится легче, когда есть с кем ими поделиться. У меня всегда был Булл. Теперь у меня есть Вайолет. А у Томаса есть я.