Грейсон

Я все еще сгораю от ярости, пока мы едем к маме. То, что Вон с ней сделал… это просто больное дерьмо. А то, что я сделаю с ним… будет еще более больным. С пассажирского сиденья Вайолет нервно грызет ноготь. Она похожа на меня в том, что любит чистоту и порядок. Из-за своего прошлого она стремится держать свою жизнь под контролем. Ненавижу, что приходится везти ее к маме, но она, кажется, так искренне хочет помочь.

И это, блядь, трогает меня до глубины души.

В пятницу, встретившись с ней взглядом, я понял, что подписал нам смертный приговор. После долгой жизни в любви, разумеется. Но она будет моей до самого конца. Какая-то сломанная деталь внутри меня, казалось, встала на место в тот миг, когда она стала главной составляющей моей жизни.

Я отчаянно пытаюсь не форсировать события. Последнее, чего я хочу, — это спугнуть ее. Но держать мою сияющую маленькую Вайолет на пьедестале передо мной — вот где ее законное место. Я хочу лелеять ее вечно.

Я тянусь и сжимаю ее бедро через джинсы. Ее ладонь накрывает мою, успокаивающе пожимая в ответ. Эта женщина заполняет пустоту, которая зияла в моей груди столько, сколько я себя помню. Теперь моя жизнь кажется полной. Я проберусь так глубоко в ее сердце, что она никогда не захочет, чтобы я ушел.

Пока мы едем, я не могу не чувствовать разочарования из-за того, что ранее она хотела использовать презерватив. Разве она не понимает, что я хочу оставить свое семя внутри нее? Что я хочу, чтобы она носила моего ребенка? Я бы предложил пожениться прямо завтра, если бы не был уверен, что она пошлет меня куда подальше. Вайолет похожа на забитого щенка. Потребуется время, чтобы завоевать ее доверие. Я хочу затискать ее до смерти и надеть ей на шею ошейник, гласящий, что она принадлежит мне.

— О чем ты думаешь? — спрашивает она, поглаживая большим пальцем тыльную сторону моей ладони.

О том, как сильно ты сводишь меня с ума.

О том, как мое сердце бьется только для тебя.

О том, что мой мозг не может избавиться от твоего лица.

О том, как я выпалю, что люблю тебя, задолго до того, как это станет социально приемлемым, потому что внутренние бушующие пожары, горящие для тебя, вышли из-под ебаного контроля.

— О том, какая ты красивая, — говорю я с улыбкой.

Она смеется. — Почему-то мне кажется, что это не всё, но я пропущу это мимо ушей, раз уж ты такой милый.

Она даже не представляет, насколько это «не всё»…

— Мы приехали, — говорю я, и моя улыбка меркнет, сменяясь тревогой, когда я паркуюсь рядом с Camaro сестры.

— Красивый дом, — бормочет она.

Снаружи он более чем красив. Дом моего детства стоит в конце улицы в дорогом районе. Дома здесь продаются за миллионы.

Аккуратно подстриженный газон и свежая краска скрывают ужасающие секреты, таящиеся внутри. Хаос и беспорядок. Абсолютное безумие. Нанятые садовники помогают поддерживать видимость благополучия.

— Хочешь подождать в машине? — спрашиваю я.

Она уже выбирается наружу. — Нет. Я справлюсь. Твоей маме ты нужен.

Я тру лицо ладонью и делаю глубокий, придающий сил вдох. Это будет непросто. В последний раз я был здесь, когда на маму упала одна из ее полок. У меня до сих пор мурашки по коже от того, как пришлось разгребать все это дерьмо, чтобы вытащить ее.

Я выскакиваю из машины и направляюсь через лужайку к входной двери. Вайолет тихо следует за мной, но я знаю, что она прикрывает мою спину. Мне стыдно, но она уже видела Гвен, так что она предупреждена.

— Дыши через рот, — бормочу я, толкая незапертую дверь.

Прихожая — одно из немногих чистых помещений в этом доме, но я вижу, что скоро и это изменится. Ее хлам начинает вываливаться из дверных проемов в это пространство. Скоро скрывать это от людей станет невозможно. Меня передергивает при мысли о том дне, когда почтальон или любопытный сосед разнесут весть о том, что творится в этом доме.

Запах, наполовину состоящий из фекалий, наполовину из гниющего мусора, мгновенно удушает меня. Несмотря на то что я дышу ртом, я не могу не поперхнуться от этого омерзительного зловония. Вайолет ничем не выдает своего отвращения, она просто молчит.

— Гвен? — зову я.

— В подвале! — кричит она в ответ откуда-то из глубин дома.

— Блядь, — шиплю я себе под нос. — Подвал — это самое худшее.

Я иду по коридору, пока не достигаю столовой, ведущей на кухню, где находится дверь в подвал. Едва столовая попадает в поле зрения, меня передергивает. Есть узкая тропинка, но мусор, пакеты из магазинов и коробки навалены по пояс. Обеденного стола не видно — того самого стола, за которым отец заставил меня съесть Перепела. Вся комната — это море хлама и мусора.

— Сюда, — произношу я, хватая Вайолет за руку. Я веду ее за собой, чтобы она не упала.

— Ох, — давится она, оказавшись на кухне. Здесь то же самое. Мусор и гора вонючей посуды вываливаются из раковины. Есть небольшая тропинка к холодильнику и еще одна — к распахнутой двери подвала. Я хватаюсь за ручку и открываю ее шире, чтобы протиснуться. Свет освещает лестничный пролет, но на ступенях навалено столько хлама, что неудивительно, что она упала. Внизу лестницы Гвен сидит в куче мусора, а голова мамы лежит у нее на коленях.

— Мама, — зову я. — Ты в порядке?

Она пренебрежительно машет мне рукой. — Конечно, милый. Просто снова проявила неуклюжесть. Я говорила твоей сестре не звонить тебе и что, когда я отдышусь, я встану.

— Чепуха, — ворчу я. — Я вынесу тебя оттуда.

— Тебе нужна помощь? — спрашивает Вайолет, ее дыхание едва слышно.

Я оглядываюсь через плечо и качаю головой. — Просто подержи дверь открытой, когда я поднимусь. Как только она согласно кивает, я протискиваюсь в дверь и начинаю спускаться.

— Прикрой ее от всего, что может упасть, — приказываю я Гвен.

Моя сестра поспешно встает и становится перед матерью. — Хорошо. Готова.

Я крупнее их обеих, поэтому, когда я начинаю спускаться, коробки, пакеты и мусор с грохотом катятся вниз. Я едва не сбиваю стопку журналов, но успеваю поправить шаткую башню, прежде чем она рухнет.

Чем ниже я спускаюсь, тем хуже становится запах. Воняет нечистотами. Блядь. Я не знаю, что делать с мамой и Гвен. Однажды я попытался нанять людей, чтобы они здесь убрались, но они обе были так расстроены, что я немедленно свернул это дело. Но мысль о том, что мама может заболеть из-за протекающих труб, вызывающих плесень, или чего-то подобного, не дает мне покоя.

Когда я достигаю низа, Гвен крепко обнимает меня. — Спасибо, что приехал, старший братик.

Я целую ее в макушку и кряхчу. — Ты используешь меня только из-за моих мускулов, — дразню я.

Мама смеется. — Ой, перестаньте, вы двое. Как работа, милый?

— Хорошо, — говорю я ей, подсовывая руки под хрупкое тело мамы. — Недавно закрыл сделку по недвижимости. Собираюсь уехать из города на несколько дней, чтобы осмотреть ее.

— Как замечательно, — говорит она, сияя. — Ты так красив. Совсем как твой отец. — Ее улыбка меркнет, а взгляд становится отстраненным. — Как он, кстати?

Я не собираюсь спускаться в эту кроличью нору.

Ни сейчас. И никогда.

— Он в порядке. Просил передать тебе привет, — лгу я.

В ее голубых глазах вспыхивает свет. — Ох, как я по нему скучаю. Передай ему, что на следующей неделе я приеду к нему в город пообедать.

Я киваю и улыбаюсь в ответ. Мы оба лжем друг другу. Она никогда не покинет этот дом, разве что на носилках. Он никогда о ней не спрашивает.

Я спотыкаюсь обо что-то и падаю на стену. Мое плечо ударяется о гипсокартон, но это лучше, чем ее голова. С еще большими усилиями и кряхтением мне удается взобраться на гору мусора, пока я не достигаю вершины. Дверь распахивается, и я выхожу на узкую тропинку.

— Тебе нужно лечь. Где ты сейчас спишь? — спрашиваю я. Спальня наверху уже давно заполнена и заброшена.

— В прачечной рядом с передней ванной, — говорит она мне.