Это уже что-то, — пронеслось в голове. — Она могла видеть или слышать что-то важное, даже не осознавая этого.

— А вы-ы… не замечали вчера вечером или ночью чего-то необычного? Может, шум какой-то? Крики? Или чужие машины у дома Убойновых?

Она задумалась, прикусив нижнюю губу — точь-в-точь как Миля, только без пьяной расслабленности, а зелёные глаза смотрели куда-то в сторону, будто она прокручивала в памяти вчерашний вечер.

— Ну-у-у… — протянула она, и в этом звуке мне почудилась та же ленивая растяжка гласных, что и у её дочери. — Я ничего такого не слышала и не видела. У меня вообще нет такой привычки — стоять и смотреть в окно за соседями. — она чуть повела плечом, поправляя край халата, который начал сползать с плеча, и добавила почти безразлично: — Так что нет, я ничего такого не видела и не слышала.

Я почувствовал лёгкий укол разочарования. Ещё один свидетель, который ничего не знает. Хотя, учитывая обстоятельства моего визита, глупо было рассчитывать на что-то иное.

— Понятно, — сказал я, стараясь не выдать интонацией этого разочарования. — А скажите… как к вам можно обращаться?

Она чуть улыбнулась — лёгкой, почти незаметной улыбкой, которая на мгновение осветила её лицо и сделала его ещё более привлекательным.

— Алла, — ответила она просто. — Алла Максимовна.

Я кивнул и тут же спохватился.

— А я… — начал я и осёкся. — Ах да, простите, что должным образом не представился. Я Лапин Илья Николаевич, следователь.

Я чуть склонил голову в лёгком поклоне — жест получился каким-то старомодным, но в этой спальне, перед этой женщиной в шёлковом халате, он казался уместным.

— Очень приятно, — ответила Алла всё с той же лёгкой улыбкой. — Хотя обстоятельства, конечно, не самые располагающие.

Я выпрямился и, пока пауза не затянулась, решил продолжить опрос. В конце концов, даже если она ничего не видела вчера, она может знать что-то полезное о самих Убойновых.

— Алла Максимовна, — сказал я, доставая блокнот, — а скажите, что вы вообще знаете про Убойновых? Как давно они тут живут? Что за люди?

Она задумалась, скрестив руки на груди — теперь уже не в защитном жесте, а просто по привычке. Тёмно-синий шёлк натянулся на плечах, подчёркивая изящные ключицы.

— Та-а-ак… дайте-ка сообразить… — протянула она. — Они въехали сюда… года три назад, кажется. А может, чуть больше. Точно не помню. Мы-то сами здесь давно, этот дом ещё мой муж строил. А Убойновы — они молодые, только начинали. Купили участок, построились быстро.

Она сделала паузу, будто вспоминая детали, и добавила:

— Ника… она хорошая девочка. Вежливая, всегда здоровается, когда встречаемся. Правда, встречаемся мы редко… Дела, сами понимаете. Но впечатление производит приятное. Ухоженная, воспитанная. И муж у неё… Женя тоже ничего. Спокойный такой, неконфликтный. Я его пару раз видела — он мне даже как-то помог сумки донести, когда я из магазина возвращалась. Без лишних слов, просто подошёл и помог. Приятный мальчик.

Она замолчала и посмотрела на меня с лёгким любопытством.

— А как она пропала-то? — спросила Алла Максимовна, чуть склонив голову набок. — Неужели что-то серьезное?

В её голосе прозвучала нотка искреннего, почти женского участия — без лишней тревоги, но и без равнодушия. Так спрашивают о соседях, с которыми не близки, но которым желают добра.

— Да вот непонятно пока, — ответил я уклончиво. — Только начали расследование. — я не стал вдаваться в подробности — ни к чему распространяться о следах борьбы и крови на косяке перед человеком, который пока не имеет к делу прямого отношения. Вместо этого я перевёл разговор в нужное мне русло. — Алла Максимовна, а скажите… ваш муж, как его зовут? С ним можно будет тоже поговорить и задать пару вопросов?

Я задал этот вопрос не только из профессионального интереса. Мне и самому было любопытно узнать, кто же хозяин этого шикарного особняка. Да и, в конце концов, он мог что-то видеть или слышать — даже если не вчера, то раньше.

Алла поправила край халата и ответила спокойно, с той же лёгкой, едва заметной улыбкой:

— Моего мужа зовут Волконский Герман Александрович.

Она произнесла это имя с той особенной интонацией, с какой говорят о людях, чей статус не требует дополнительных пояснений, и я, к своему удивлению, сразу понял, о ком речь.

Герман Александрович Волконский. Я слышал эту фамилию. Не то чтобы часто — он не мелькал в скандальных хрониках и не светился на телевидении, но в определённых кругах это имя знали хорошо. Бизнесмен. Очень крупный. Владелец нескольких заводов в регионе, сети логистических центров и, если память не изменяла, какого-то инвестиционного фонда.

Он из тех людей, что предпочитают оставаться в тени, но чьё влияние чувствуется повсюду. Старая закалка, ещё из девяностых, но сумел удержаться на плаву и даже приумножить состояние, когда многие его коллеги по цеху потеряли всё или оказались за решёткой. Уважаемый и опасный человек, но с законом, насколько я знал, проблем не имел. По крайней мере, громких дел против него не возбуждали.

— Он у меня пока в отъезде, — продолжила Алла, и в её голосе мелькнула тень то ли усталости, то ли привычного смирения. — Его неделю как дома нет. Дела, бизнес, всё как обычно. — она сделала короткую паузу и добавила, чуть поведя плечом: — Дома только я и моя дочь Миля.

Я кивнул, делая мысленную пометку. Муж в отъезде уже неделю. Значит, вчера вечером его точно не было дома. А жаль — такой свидетель мог бы быть полезен. Люди его уровня обычно замечают детали, которые ускользают от других. И камеры по всему периметру — это явно его рук дело. Безопасность, контроль, порядок. Всё, как я люблю. И как не люблю одновременно — потому что с такими людьми всегда сложно.

— Понятно, — сказал я вслух и тут же, не давая паузе затянуться, добавил, стараясь, чтобы переход прозвучал естественно: — Алла Максимовна, я когда к вам заходил, видел камеры на воротах и на заборах. Скажите, а могу ли я взглянуть на записи с видеонаблюдения за вчерашний вечер и ночь?

Она чуть прищурилась, обдумывая мой вопрос. Руки её всё ещё покоились на бёдрах — жест, который придавал ей вид хозяйки положения, даже несмотря на домашний шёлковый халат и влажные после душа волосы.

— Камеры? — переспросила она, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. — А, да-да, конечно. Можете взглянуть. — она оживилась, будто вспомнила что-то важное, и выпрямившись сказала. — Сейчас только найду планшет. — она уже шагнула к двери, но на секунду обернулась и добавила, чуть улыбнувшись: — Подождите немного. Сейчас схожу за ним.

Она вышла из спальни, и я остался один.

В комнате повисла тишина — только где-то в глубине дома едва слышно гудела система вентиляции да шуршали её шаги по мраморному полу, постепенно затихая.

Я стоял посреди чужой спальни, среди чужой идеальной жизни, и чувствовал себя совершенно не в своей тарелке.

Перед глазами всё ещё стояла картина того, как Алла наклоняется за упавшим халатиком, а потом… её упругая попка, раздвинутые бёдра, влажные половые губы и тёмная, мокрая дырочка между ними.

Лапин, прекрати. — я тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Ты же на работе… у тебя новое дело. Надо сосредоточиться.

Медленно выдохнул и оглядел спальню.

Широкая кровать, застеленная светлым покрывалом. На прикроватной тумбочке — книга в мягкой обложке, какая-то современная проза, и пустой стакан. У окна стояла изящная маникюрная зона: небольшой столик с большим зеркалом в пол-стены, подсвеченным по периметру мягким светом, и пуфик, обитый светлым велюром.

На столике — аккуратно расставленные флакончики с лаками, и баночки с кремом. Всё аккуратно, дорого на вид, но безлико. Ни одной личной вещи, которая рассказала бы о хозяйке что-то, кроме её статуса.

Я переступил с ноги на ногу и прислушался.

Тишина.

Похоже, что Алла, видимо, ушла в другую часть дома, — подумал я и тут же усмехнулся, остро ощутив, насколько нелепо выгляжу: следователь в чужой спальне один ждёт женщину, которую по странным обстоятельствам видел голой, чтобы посмотреть записи с камер по делу о пропаже её соседки.