Соберись, Лапин! — скомандовал я себе мысленно. — Хватит изображать статиста в немой сцене!

Я выпрямился, одёрнул мокрый рукав и наконец разлепил губы, стараясь звучать как профессионал, а не как зевака.

— Еще раз здравствуйте… я…

— … Лапин Илья Николаевич, следователь. — чуть приподнял удостоверение, хотя она на него уже не смотрела, и спросил: — Можно узнать, как вас зовут? У меня есть пара вопросов по поводу…

Девушка не дала мне договорить.

Она просто лениво и в то же время с удивлением в глазах, будто весь мир обязан знать, кто она такая, почти не разжимая губ, произнесла: «Меня? Миля», и я запнулся. Не потому, что имя было странным — хотя в моей практике Мили встречались нечасто.

А потому, что голос у неё был мягкий, тягучий, волнующий и с лёгкой хрипотцой — тот самый, что я слышал в домофоне. Но теперь к нему добавилось что-то ещё — едва уловимая нотка, которую не спрячешь ни за какой интонацией.

Она выпила? — задумался я. — Не то чтобы сильно, но достаточно, чтобы это чувствовалось в речи. Коньяк? Виски? Что-то дорогое, судя по всему. От неё даже на расстоянии пахло не перегаром, а тонким, сладковатым ароматом — то ли духи, то ли алкоголь, то ли и то, и другое одновременно.

Девушка чуть повела плечом, поправляя край шёлкового халатика, который сполз с плеча, открывая ключицу и тонкую бретельку чего-то кружевного под ним, и снова посмотрела на меня — теперь с откровенным интересом.

Я выдержал её взгляд и, стараясь не обращать внимания на тонкую бретельку кружева, мелькнувшую под шёлком, снова заговорил.

— Миля… — повторил я, пытаясь собраться с мыслями. — Ну что ж. Я так понимаю, вы хозяйка этого дома?

Я чуть оглянулся, обводя взглядом идеальный газон, спа-комплекс с купелью, панорамные окна особняка, и снова посмотрел на неё.

Она чуть склонила голову набок, и на её пухлых губах мелькнула едва заметная усмешка — ленивая, снисходительная, будто я спросил какую-то глупость.

— Нет, — сказала она.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает лёгкое, почти неуловимое раздражение.

Девушка отвечала на вопросы формально и не отказывалась, но делала это так, будто оказывала мне огромную услугу, а я был не следователем, а надоедливым коммивояжёром, который вломился в дом без приглашения.

Это её просто «нет» без пояснений, без попытки продолжить разговор и эта её усмешка — ленивая, снисходительная, будто я спросил не «кто здесь живёт», а «какого цвета небо». Она явно забавлялась. И явно не собиралась мне помогать.

Я выдохнул и решил зайти с другой стороны. В конце концов, если она не хозяйка, должен же быть кто-то, кто здесь всем заправляет.

— А могу ли я поговорить с хозяином этого дома? — спросил я ровно, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Миля чуть приподняла подбородок, и в её холодных глазах мелькнуло что-то новое. Не злость, нет. Скорее — вызов. Затем она посмотрела на меня так, будто я только что смертельно её оскорбил, но при этом ей было откровенно весело.

— А я-то тебя чем не устраиваю? — сказала она, чуть растягивая слова, и на её пухлых губах появилась та самая улыбка — ленивая, чуть насмешливая, с едва заметной хрипотцой в голосе.

«Тебя». Она уже давно перешла на «ты». Без спроса, без церемоний — просто взяла и перешла, как будто так и надо. Как будто я не следователь, а старый знакомый, с которым можно позволить себе фамильярность.

И это «тебя» прозвучало так естественно, что я даже не сразу нашёл, что ответить. Но я держал лицо: годы службы научили меня не реагировать на провокации и дерзость, даже если они исходят от наглых красивых девушек в шёлковых халатиках.

Я выдержал её взгляд и спокойно, даже чуть подчёркнуто вежливо ответил:

— Ну, вы ведь сами сказали, что не хозяйка, и поэтому…

Она не дала мне договорить. Она снова перебила — мягко, лениво, но с той же непоколебимой уверенностью, с какой делала всё остальное.

— Ну-у… дом-то еще не мой, — протянула она, чуть поведя плечом. — А моего папы. — она сделала крошечную паузу, во время которой её глаза смотрели прямо в мои, и добавила с той же ленивой, почти скучающей интонацией: — Не я… тут… хозяйка.

Я смотрел на неё и чувствовал, как где-то глубоко внутри начинает закипать раздражение, смешанное с невольным уважением.

Она словно играла со мной, как кошка с мышью, причем будто делала это не специально. Появилось ощущение, что это просто часть её характера. И, надо признать, получалось у нее это виртуозно.

— А кто вы тогда? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она усмехнулась. На этот раз — чуть шире, обнажая ровные белые зубы. В ее глазах заплясали искорки.

— Я? Миля, — ответила она просто.

Я вздохнул. Глубоко, медленно, давая себе секунду на то, чтобы не сказать лишнего. Потом уголки моих губ сами собой поползли вверх — я не удержался. Ситуация была до того абсурдной, что оставалось только усмехнуться.

— Это… я уже понял, — сказал я, чуть качнув головой. — Простите, конечно, но не могли бы вы…

Она снова перебила меня. Мягко, лениво, но так, что я осёкся на полуслове.

— Прощаю, — сказала она и улыбнулась.

Я сделал вид, что не расслышал. Просто пропустил мимо ушей это ленивое «прощаю» и продолжил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и официально:

— Не могли бы вы полностью мне представиться? — и тут же, не давая ей снова вставить какую-нибудь колкость, быстро добавил: — Ваше имя я уже знаю. А какая фамилия? И можно ли поговорить с хозяином этого дома?

Миля чуть откинулась на спинку коляски, поправила прядь пепельных волос, упавшую на лицо, и посмотрела на меня с тем же ленивым, почти скучающим выражением, с каким смотрят на надоедливую муху.

— Волконская, — произнесла она, растягивая гласные, будто пробовала фамилию на вкус. — Волконская Миля Андреевна. — она сделала крошечную паузу и добавила с той же едва заметной хрипотцой: — А папы сейчас нет. Он в отъезде. Так устраивает?

Я чуть прищурился.

Волконская? Фамилия звучит знакомо — то ли из сводок, то ли из новостей, то ли она просто на слуху. Видимо, дочь какой-то важной шишки, судя по особняку и машинам у ворот. Теперь понятно, откуда эта уверенность и привычка перебивать.

— Вполне, — ответил я, доставая блокнот. — Тогда, Миля Андреевна, позвольте задать вам несколько вопросов по поводу ваших соседей.

Она усмехнулась и всё тем же ленивым, чуть пьяным голосом, в котором слышалась и хрипотца, и насмешка, и что-то ещё неуловимое, спросила:

— А чо, на нас соседи жаловались?

Я качнул головой.

— Нет, — я качнул головой. — Наоборот, я хотел бы спросить вас про них. Про семью Убойновых. Их дом недалеко от вашего.

Я обернулся и указал рукой в сторону, где за высокими заборами и кронами деревьев должен был находиться дом Убойновых. Однако отсюда, из глубины двора Волконских, ничего не было видно — только верхушки деревьев да кусок чьей-то крыши вдалеке.

Высокие кованые ограждения скрывали улицу полностью, создавая иллюзию, что особняк стоит в полной изоляции от внешнего мира. Миля в этот момент проследила за моим жестом ленивым взглядом, даже не пытаясь всматриваться, и снова перевела взгляд на меня.

— А чо они-то? — спросила она просто, чуть склонив голову набок. — Чо там?

Я уже открыл рот, чтобы объяснить — аккуратно, официально, сглаживая углы, как я обычно делаю, когда приходится сообщать людям неприятные новости о их соседях.

Но она снова не дала мне сказать…

— Хотя… — протянула Миля, и её глаза на секунду прикрылись, будто ей стало скучно ещё до того, как я начал говорить. — … пофиг мне. Я пить хочу.

Она коснулась джойстика на подлокотнике коляски, и та, издав едва слышный электрический гул, плавно развернулась на месте. Шёлковый халатик колыхнулся, открывая бёдра еще больше, но Миля, кажется, этого даже не заметила или… ей просто было всё равно.