Кажется, именно об этом она и говорила. О том самом чувстве, которого ей не хватало все эти годы. Чувствовать себя желанной. Не матерью, не женой, не учительницей музыки, а женщиной, на которую смотрят с вожделением, которую хотят до дрожи в пальцах, которую не просто замечают, а видят.

Она насладилась этим моментом — моим взглядом, моим молчанием, и моим дыханием, которое стало глубже и тяжелее, — и только потом заговорила. Тихо, почти шёпотом, с той самой нежной, обволакивающей интонацией, от которой у меня мурашки побежали по спине:

— Илья… вы не хотели бы позволить себе немного больше? Я бы могла принять вас здесь, — она коснулась пальцами ложбинки между грудей, провела по ней медленно, едва ощутимо, — … у себя на груди. Если вам это будет приятно.

Я не ответил, а просто протянул руку и накрыл ладонью её грудь — горячую, живую, с мгновенно отозвавшимся соском.

Она тут же вздрогнула, а затем — тихо, с надеждой и с той самой вопросительной интонацией, которая не требует лишних слов, прошептала:

— Это «да»?

— Это «да».

— Тогда… я начну?

Она предлагала это так, будто речь шла о чём-то совершенно естественном — о чашке чая, о прогулке в парке, о маленьком удовольствии, которое она была бы рада мне доставить. И от этого контраста — между её мягким, культурным тоном и тем, что именно она предлагала, — у меня кружилась голова.

Я просто кивнул ей, потому что дар речи покинул меня окончательно. Эта женщина слишком уж удивляла меня, нет — даже поражала. То, как она говорила, то, как двигалась, то, как сочетала в себе материнскую нежность, музыкальную утончённость и эту обжигающую, почти неприличную прямоту, — всё это сбивало с ног.

Элеонора улыбнулась — мягко, понимающе — и без лишних слов взяла свои груди в ладони. Чуть приподняла их и начала медленно, едва касаясь, водить сосками по головке моего члена. Твёрдые, сморщенные бугорочки скользили по самой чувствительной коже, оставляя за собой влажные дорожки из выступившей смазки — моей и её собственной слюны.

Она делала это не спеша, с каким-то особым, почти медитативным наслаждением. Её лицо смягчалось, губы приоткрывались, дыхание становилось чаще — и я видел, как в её глазах разгорается тот самый огонёк, который, наверное, не зажигался уже очень давно.

Она играла с ним, как с дорогой игрушкой. То проводила сосками по кругу вокруг головки — медленно, дразняще, едва касаясь, — то прижимала их плотнее, так, что твёрдые вершинки почти вдавливались в разгорячённую плоть. Иногда она чуть разводила груди в стороны и снова сводила их, зажимая член между ними — но теперь не для ритмичного скольжения, а просто чтобы почувствовать его тепло своей кожей. Она словно пробовала его на ощупь — не руками, а самым нежным, самым женственным, что у неё было.

Я понимал, что ей это явно нравилось. Не меньше, чем мне.

Она поймала мой взгляд и, не отрываясь, снова прижала грудь к члену — теперь уже увереннее, плотнее, — и провела им между ними снизу вверх, так, что головка на мгновение скрылась в ложбинке, а когда появилась снова, на ней блестела новая капля смазки. Элеонора стёрла её подушечкой большого пальца, растёрла по коже, и её губы тронула та самая лёгкая, понимающая улыбка.

Я смотрел на неё — на эту взрослую, зрелую женщину, которая ещё полчаса назад говорила о Бахе, о своих учениках, о том, как важно слушать интонации, — и не мог оторваться. Она была красива сейчас не той красотой, что бросается в глаза на улице, а другой — глубокой, зрелой, наполненной опытом и желанием. Желанием, которое она, кажется, копила годами и теперь выпускала на свободу — неспешно, со вкусом, никуда не торопясь.

Всё, что я видел перед глазами, мне казалось неправильным. Но в то же время — чертовски возбуждающим.

Она вдруг остановилась, отстранилась, и я почувствовал, как прохладный воздух коснулся влажной от слюны головки. Элеонора наклонилась ниже — медленно, почти ритуально, — и, не касаясь меня руками, одним движением провела языком по всей длине члена. От основания до самой верхушки — горячо, влажно, тягуче, будто пробовала мороженое в жаркий день.

Я замер. А потом — сам не знаю зачем — напряг его изо всех сил, так, что он застыл каменным столбом, вытянувшись ровно, как по струнке. Ей в помощь. Или себе в утешение.

Она оценила. Чуть усмехнулась — одними глазами — и, не разрывая зрительного контакта, погрузила его в рот. Медленно, глубоко, до самого основания. Задержалась на секунду — и так же медленно выпустила, позволив члену выскользнуть из губ с влажным, причмокивающим звуком.

Потом её язык снова прошёлся по стволу — на этот раз не вдоль, а по кругу, обводя каждую вену, каждый изгиб, словно она запоминала его форму на ощупь. Головка блестела от слюны, и я чувствовал, как воздух холодит её сильнее, чем остальную кожу.

А потом она взяла член в левую руку у самого основания, зафиксировала — крепко, уверенно — и направила вверх, плотно прижав к своей груди. Кожа там была чуть прохладнее, чем во рту, но такая же нежная. Правой ладонью она подхватила одну грудь, приподняла, и член оказался зажатым между ними — между тёплой, мягкой плотью и её тонкими пальцами, которые придерживали грудь сбоку, создавая узкий, горячий канал.

И вот она начала двигаться.

Медленно, ритмично, чуть приподнимаясь на коленях и опускаясь обратно. Член скользил в этом канале — то вверх, то вниз, смазанный её слюной и моим собственным предэякулятом. Головка то выглядывала из-под её ладони, то пряталась в мягкой плоти, и каждый раз, когда она появлялась, Элеонора чуть задерживалась, обводя её губами, но не беря в рот полностью — только дразня, и только обещая.

Это было непривычно. У меня такого раньше не было — мысли, конечно, мелькали, фантазии, картинки где-то на периферии сознания, но чтобы вот так, в реальности, чтобы взрослая женщина, прижимая к себе мой член, умудрялась извлекать из этого целую симфонию движений…

Нет, такого в моей практике ещё не случалось.

Это было приятно — мягко, тепло, обволакивающе, — но недостаточно, чтобы довести до разрядки. Скорее, это была прелюдия. Красивая, изысканная, но всё же прелюдия.

А она чертовски умело это делает, — мелькнуло в голове. — Несмотря на пять лет одиночества, навыков она не растеряла. Интересно, а мужу своему она такое делала?

Она, словно почувствовав мои мысли, подняла на меня глаза и улыбнулась — мило, почти по-девичьи, но с той глубиной, которая бывает только у женщин, знающих цену и удовольствию, и боли.

Элеонора сделала ещё несколько движений, а потом, заметив, как из головки снова выступила прозрачная капля, остановилась и слизнула её — легко, кончиком языка, будто собирала утреннюю росу.

Потом она медленно встала, грациозно, не сводя с меня глаз, и её пальцы легли на застёжку юбки сзади. Молния подалась с тихим шелестом, ткань соскользнула на пол, и она перешагнула через неё — легко, как через порог.

— Ну как? — спросила она негромко, и в голосе прозвучала та самая нотка: ей было важно моё мнение. Не просто реакция — оценка.

Я не ответил сразу. Вместо этого я посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, каким обычно смотрю на свидетелей, когда хочу, чтобы они сами заполнили паузу. Но сейчас это был не допрос. Это была игра.

Чуть склонив голову набок, я сделал вид, что задумался, и выдержал паузу ровно на секунду дольше, чем было нужно. Элеонора едва заметно переступила с ноги на ногу. Пальцы её дрогнули. Она ждала, и в её глазах промелькнуло что-то среднее между нетерпением и лёгкой тревогой — как у ученицы перед строгим педагогом.

— Всё… — начал я, растягивая слово, будто пробуя его на вкус, — … было…

Я снова замолчал. Она чуть приоткрыла губы, уже готовая то ли улыбнуться, то ли возразить, и в этот момент я наконец закончил:

— … очень хорошо. — я выдержал ещё одну крошечную паузу и, не удержавшись, добавил с лёгкой усмешкой: — Но когда мы перейдём к десерту?