— Присаживайтесь, — сказала Элеонора Сергеевна, указывая на небольшой круглый стол у окна. — Сделать вам что-нибудь? Чай? Кофе?

— Если можно, воды, — ответил я, садясь на стул с высокой резной спинкой. — В горле пересохло от жары.

Она кивнула, развернулась и вышла из комнаты — легко, почти бесшумно, и я остался один.

В зале было тихо. Только часы на стене мерно отстукивали секунды да где-то за окном, во дворе, детский голос что-то кричал и тут же затихал.

Я медленно обвёл комнату взглядом.

Женщина в этом доме явно жила одна, но дом не был пустым. Он был наполнен — памятью, привычками, долгими вечерами за музыкой.

Элеонора Сергеевна вернулась бесшумно. В руках у неё был высокий стеклянный стакан с водой, в другой — открытая бутылка минеральной воды.

Она поставила всё это передо мной — аккуратно, без суеты, с той особенной, почти музыкальной плавностью движений, какая бывает у женщин, привыкших к фортепианной клавиатуре, — и опустилась на стул напротив.

Я взял стакан и сделал глоток.

Вода была холодной и на секунду привела мысли в порядок. Поставив стакан на стол, я посмотрел на неё. Она сидела, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и ожидающе смотрела на меня.

— Элеонора Сергеевна, я понимаю, как вам сейчас тяжело, так что не буду ходить вокруг да около. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Она кивнула. Коротко, сдержанно, не отводя взгляда. Пальцы её, лежавшие на коленях, чуть сжались — единственное, что выдавало напряжение. Она была бледна, но держалась. Так держатся люди, которые уже выплакали все слёзы и теперь остались один на один с сухой, обжигающей тревогой.

— Спрашивайте, — сказала она негромко.

Я достал блокнот, раскрыл его и положил на стол. Ручка привычно легла в пальцы.

— Когда вы в последний раз разговаривали с Никой?

Она задумалась, но всего на секунду — будто этот вопрос она уже задавала себе сама, ещё до моего прихода.

— Мы созванивались в понедельник вечером, она была дома и что-то готовила на ужин.

Голос её чуть дрогнул на последнем слове, но я сделал вид, что не заметил.

— Элеонора Сергеевна, ваша дочь не говорила о чём-то, что её беспокоило? Может, она чего-то боялась? Или переживала из-за чего-то? О чём вы вообще говорили?

Она отвела взгляд к окну и несколько секунд молчала.

— Мы говорили… обо всём понемногу, — начала она тихо, пальцы её машинально поправили край кружевной скатерти. — Она рассказывала про новое видео. Спрашивала, как у меня дела, как ученики. Я ей говорила, что один мальчик никак не может выучить этюд Черни, а она смеялась и говорила, что я слишком добрая. Мы так обычно и разговаривали — о простом, о бытовом. Она редко жаловалась.

Она замолчала, поджала губы, а потом добавила — тише, будто разговаривая сама с собой:

— Знаете, она всегда была… сильной. Даже в детстве. Упадёт, разобьёт коленку и молчит. Я к ней бегу, а она: «Мам, не надо, я сама». И во взрослой жизни так же. Я иногда думала: может, зря я её такой воспитала. Надо было быть мягче. Может, она просто не умела просить о помощи…

Она снова посмотрела на меня, и в её глазах стояла та самая материнская вина — иррациональная, ничем не заслуженная, но от этого не менее жгучая.

— А в последнем разговоре? — уточнил я. — Вы ничего такого не заметили, что показалось вам странным? Может, она упоминала кого-то?

Элеонора Сергеевна медленно покачала головой.

— Нет, ничего такого. Мы проговорили всего минут пятнадцать, не больше. Она сказала: «Мам, я побегу, у меня ужин на плите». И всё. Это был последний раз, когда я слышала её голос.

Я сделал пометку в блокноте и, помедлив секунду, перевёл разговор в чуть более личное русло:

— Элеонора Сергеевна, разрешите уточнить, а кем вы работаете?

Она ответила спокойно:

— Я музыкальный педагог. Преподаю уже почти тридцать лет.

Я обвёл взглядом зал: старое пианино у окна, стопка нотных тетрадей на подставке, раскрытые ноты на пюпитре. Всё вставало на свои места. Эта квартира, этот воздух, эта женщина с аристократичной осанкой и усталыми глазами — всё говорило о том, что здесь живёт музыка.

— Я так и подумал, когда только зашел к вам, — сказал я негромко с легкой улыбкой на лице. — У вас здесь очень… спокойно.

— Спасибо, — она тоже чуть улыбнулась, впервые за весь разговор. Улыбка вышла бледной, но искренней. — Это моя отдушина. И моя работа. Ученики иногда приходят ко мне. Вон, видите ноты? Это мы сейчас с одной девочкой проходим Ноктюрн ми-бемоль мажор Фридерика Шопена.

Я кивнул и снова опустил взгляд в блокнот, после чего спросил:

— А Ника? Она училась музыке?

Я поднял взгляд и увидел, как Элеонора Сергеевна вздохнула — мягко, но с какой-то давней, уже пережитой грустью.

— Училась… но бросила лет в тринадцать, кажется. Сказала, что это не её, а я не настаивала. Знаете, когда преподаёшь тридцать лет, то понимаешь: невозможно научить любить музыку. Она либо есть в человеке, либо нет. У Ники был слух, были способности, но не было… искры. Она хотела чего-то другого.

Я сделал пару пометок и потом спросил:

— А ваш бывший муж, Александр Тимурович, говорил, что у Ники не было профильного образования по психологии. Она где-то училась?

Элеонора Сергеевна чуть нахмурилась — не от неприязни, а скорее от нежелания касаться этой темы, — но ответила:

— Она поступила на маркетинг, но не закончила. Ушла, по-моему… на третьем курсе. Сказала, что хочет заниматься блогом, и я, если честно, тогда даже не знала, что это, но, в конце концов, я сама всю жизнь занимаюсь тем, что люблю. Разве я могла ей запретить?

— Понятно, — ответил я и, помедлив ровно секунду, перешёл к следующему вопросу: — Элеонора Сергеевна, а что вы скажете про мужа вашей дочери? Про Евгения. Как вам кажется, какие у них были отношения? Они не ругались?

Она чуть выпрямилась на стуле — не защитно, а скорее собираясь с мыслями, — и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было ни враждебности, ни желания что-то скрыть, скорее это была усталая и спокойная честность.

— Женя? — переспросила она, и в голосе прозвучала та особая интонация, с какой говорят о людях, которых давно приняли в семью. — Он хороший. Знаете, когда Ника сказала, что выходит замуж, мы с мужем испугались. Она же совсем юная была, девятнадцать лет. Думали: рано, неопытная, обожжётся. Но Женя… он нам сразу понравился. Спокойный, воспитанный. Не из тех, кто будет кричать или махать кулаками. Даже… могу сказать, что он на неё буквально молился.

Она замолчала, подбирая слова, и её тонкие пальцы снова коснулись края скатерти.

— Я бывала у них в гостях. Да и они у меня. И я никогда не слышала, чтобы они ругались. Не то чтобы подслушивала, но… вы же знаете, как это бывает. Приезжаешь, сидишь за столом, и по тому, как люди переглядываются, и даже как подают друг другу соль, уже всё понятно. Между ними было тепло. Настоящее. Я ещё думала: слава богу, дочь выбрала хорошего человека и… не повторила мою ошибку.

Последнюю фразу она произнесла тише, будто адресовала её не мне, а себе самой.

Я сделал вид, что не заметил этой тени, и записал в блокнот: «Тёплые отношения. Никогда не ругались». Потом поднял глаза и спросил:

— А ваша дочь никогда не жаловалась на него? Даже в мелочах? Может, говорила, что он стал каким-то не таким в последнее время? Отдалился, пропадал где-то, и меньше уделял внимания?

Элеонора Сергеевна покачала головой — медленно, но уверенно.

— Нет-нет, если бы что-то было — она бы мне сказала. Мы не каждый день созванивались, но когда у неё что-то случалось — хорошее или плохое — она всегда делилась. А про Женю… она его любила. Я это видела. Даже когда они просто сидели рядом, она к нему льнула, как котёнок. А он… он смотрел на неё так, будто до сих пор не верит, что она выбрала именно его.

Она замолчала, и в наступившей тишине стало слышно, как на кухне капает вода из крана — мерно, ритмично, как метроном.