Я дописал последнюю фразу в блокноте, закрыл его и понял, что что-то в этом деле упорно не складывалось.

Идеальный муж. Идеальная жена. Идеальный дом. И при этом — разгромленный кабинет, кровь на косяке и женщина, которая исчезла.

Я вздохнул — негромко, но Элеонора Сергеевна, кажется, всё равно услышала. Потому что посмотрела на меня с той особенной, тревожной чуткостью, какая бывает у людей, привыкших улавливать малейшие перемены в настроении собеседника. Я отвёл взгляд, сделав вид, что перечитываю свои записи, хотя на самом деле думал совсем о другом.

Разговорами тут явно не поможешь… — заключил я. — Мы ходим по кругу.

Я поднял глаза, поймал её взгляд и спросил:

— Элеонора Сергеевна, скажите, а почему вы так редко общались с дочерью? Вы сказали — созванивались раз в несколько дней, но почему не каждый день. Может, вы переписывались?

Она покачала головой — мягко, но с той же спокойной уверенностью, с какой говорила обо всём остальном.

— Нет-нет. У меня нет привычки переписываться. Я люблю слышать голос. Интонацию. По тексту разве поймёшь, что у человека на душе? А по голосу — сразу слышно. Когда Ника звонила, я уже по первому слову знала, в каком она настроении. Одно «Мам» — и всё понятно. В сообщениях этого нет. Там только бесчувственные буквы.

Я кивнул, делая вид, что понимаю. Хотя про себя подумал, что переписка в расследовании — это подарок.

Сообщения можно поднять, прочитать, приобщить к делу. А интонации — их не сохранишь, не процитируешь в протоколе. Но переубеждать взрослую женщину, которая тридцать лет учит детей музыке и привыкла доверять слуху больше, чем буквам, было бы глупо.

— … а редко мы стали общаться… — продолжила она, и голос её чуть потускнел. — … после того, как с мужем развелись.

Она опустила взгляд на свои руки и замолчала. За окном в это время уже темнело, а я сидел молча, пока часы на стене отсчитывали секунды.

— Ника тогда тяжело это пережила, — добавила она тише. — Хоть она была уже взрослой, но всё равно… развод родителей…

Я слушал и понимал: вряд ли этот разговор даст мне что-то, что поможет в поисках Ники. Мать, которая редко видела дочь, не переписывалась, не замечала странностей, — какой с неё спрос? Но любопытство, профессиональное и человеческое, уже взяло верх. Отец Ники намекнул на измену — сухо, с достоинством, но так, что всё было понятно без лишних слов. А теперь передо мной сидела та самая женщина, из-за которой, если верить Александру Тимуровичу, всё и рухнуло. И я не мог уйти, не спросив.

Я помедлил, подбирая слова, а потом задал вопрос прямо:

— Элеонора Сергеевна, простите, если лезу не в своё дело. Но ваш бывший муж сказал, что пять лет назад вы развелись. Он не вдавался в подробности, но мне важно понять, в какой атмосфере жила Ника, поэтому я обязан спросить: почему вы развелись?

Она подняла на меня глаза.

В них не было ни обиды, ни возмущения — только та самая застарелая грусть, которая, кажется, поселилась в этом доме вместе с фиалками и старым пианино.

Она молчала несколько секунд, а потом заговорила — ровно, но так тихо, что мне приходилось напрягать слух:

— Саша? И без подробностей? Какая новость… — она чуть фыркнула, и в этом звуке было больше горечи, чем насмешки. — Надо же… обычно про это он любил рассказывать… детально.

Последнюю фразу она вновь произнесла будто себе самой, глядя куда-то в сторону пианино, на котором всё ещё лежали раскрытые ноты. Потом она перевела взгляд на меня и снова замолчала.

Пауза затягивалась.

Я видел, как она подбирает слова, чтобы рассказать обо всем помягче.

— Знаете… — начала она и снова остановилась. Пальцы её коснулись края скатерти, огладили кружевной узор. Она смотрела на меня — и будто сквозь меня одновременно. — Вот… у вас есть любимая женщина?

Вопрос прозвучал неожиданно — настолько, что я чуть не переспросил, но сдержался.

— Нет, — ответил я коротко.

Она улыбнулась. Мягко, почти нежно — и от этой улыбки в её усталых зелёных глазах на секунду проступило что-то прежнее, молодое, ещё не тронутое сединой и разводом.

— Вот тогда вам совет, — сказала она тихо, но без прежней горечи. — Надо уделять больше внимания своей любимой женщине. Не отмахиваться и не думать, что она сама справится со всем. Что ей достаточно дома, денег, ребёнка. Что её чувства к вам — это что-то само собой разумеющееся. Женщина не цветок в горшке. Её мало просто поливать.

Я молча кивнул, но внутри усмехнулся.

Красиво говорит, ничего не скажешь, — подумал я. — Женщина не цветок, поливать недостаточно… однако, как мне известно, тем людям, кто так говорит, всегда чего-то не хватает. Будь это любовь, внимание или деньги — всегда найдется причина. Но сейчас не об этом. Она так и не назвала причину развода. Всё ходит вокруг да около, а прямой ответ — вот он, где-то рядом, но она его не произносит. То ли щадит себя, то ли меня, то ли память о бывшем муже.

Я решил зайти с другой стороны.

— Элеонора Сергеевна, я, если честно, не совсем понял. Вам мало уделяли внимания, и вы поэтому разошлись?

Что это за отношения такие, которые могут развалиться из-за «малого внимания»? — сетовал я. — Разве они были крепкими? Разве это достаточная причина разрушить семью?

Она подняла на меня глаза и улыбнулась — на этот раз уже не грустно, а с той мягкой, почти снисходительной мудростью, какая бывает у женщин, давно разобравшихся в себе и в жизни.

— Конечно, — сказала она просто. — Это основа женского счастья. Внимание. Не деньги, не дом, не даже любовь, если она молчалива. А когда тебя слушают. Когда ты приходишь вечером, а муж спрашивает не только «что на ужин», а «как прошёл твой день». Когда он помнит, какого цвета у тебя глаза. Какие цветы ты любишь. Когда он не просто живёт рядом, а присутствует в твоей жизни. Саша… он был замечательным. Но со временем он забыл, что я женщина. Он помнил только, что я жена.

Я усмехнулся — не зло, а скорее задумчиво — и чуть склонил голову набок.

— Разве он не психолог? Тот, кто может всё расставить по полочкам. А конфликты, чувства, недопонимания — это же его работа. Неужели вы не могли решить всё без развода? Или я чего-то не понимаю?

Я смотрел на неё в упор, пытаясь наконец вытащить тот самый прямой ответ, которого она так ловко избегала.

Элеонора Сергеевна выдерживала мой взгляд — спокойно, без вызова, — и вдруг она чуть усмехнулась. Не фыркнула, как раньше, а именно усмехнулась — уголками губ, едва заметно.

— Вы правда хотите это услышать? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония.

Я уже открыл рот, чтобы ответить — что-нибудь дежурное, вроде «разумеется» или «для дела важно», — но она не дала мне сказать.

Элеонора Сергеевна чуть подалась вперёд, и в свете лампы её лицо на мгновение стало почти молодым — не чертами, а выражением. Тем самым, какое бывает у женщин, которые собираются сказать что-то, чего не говорят посторонним.

— Понимаете, Илья… — начала она, и её голос стал мягче, интимнее. — Можно сколько угодно быть психологом. Знать теорию и уметь раскладывать чужие чувства по полочкам. Но есть вещи, которые не лечатся разговорами. И не объясняются. И даже не решаются на сеансах.

Она провела пальцем по краю кружевной скатерти — медленно, задумчиво — и продолжила:

— Когда мужчина перестаёт прикасаться к женщине… Не в бытовом смысле. Не только не подать руку, не только не поцеловать в щёку перед сном. А когда он… перестаёт её хотеть. Когда в спальне становится тихо, как в библиотеке. Когда ты лежишь рядом с человеком, которого любишь, и чувствуешь себя невидимкой. Не женщиной, а… предметом интерьера. Красивой вазой, которую поставили на полку и забыли.

Она подняла на меня глаза. В них больше не было ни грусти, ни иронии — только спокойная, почти клиническая честность.

— Этого никакой психоанализ не лечит. Можно обсуждать это годами, ходить к терапевтам, писать друг другу письма. Но если мужчина не хочет женщину — никакие слова не помогут. А Саша… он перестал меня хотеть. Ему было достаточно работы, книг, пациентов, а я ему стала не нужна… как женщина.