И, не дожидаясь моего ответа, коснулась джойстика на подлокотнике. Коляска мягко, почти бесшумно развернулась и покатила в сторону широкого коридора, уходящего вглубь особняка, а я пошёл за ней.

Шагал по светлому мраморному полу, мимо картин в тонких рамах, мимо дизайнерских светильников и идеально пустых поверхностей, и думал. Вернее, пытался думать, но мысли скакали, как бешеные белки.

Не такой я себе представлял опрос, когда шёл сюда, — пронеслось в голове, пока я шёл и смотрел на её спину — прямую, изящную, с разметавшимися по плечам пепельными волосами.

Шёлковый халатик, который ранее сполз, так и не вернулся до конца на место, и я видел её шею, линию плеч, край лопатки.

Она двигалась в коляске плавно, почти грациозно, несмотря… на все обстоятельства.

Я шёл сюда как следователь, — продолжал я мысленный монолог, — чтобы опросить соседей. Постучаться, представиться, задать пару формальных вопросов: «Вы что-нибудь видели? Слышали? Знаете семью Убойновых?» Получить такие же формальные ответы: «Нет, ничего не видели, извините». Поблагодарить и уйти. Обычная рутина. Скучная, предсказуемая и отработанная годами.

А вместо этого я иду по особняку какого-то олигарха за его полуголой дочерью в инвалидной коляске, которая пьёт дорогое вино с утра пораньше, разговаривает со мной так фамильярно, будто мы сто лет знакомы, и смотрит на меня с такой усмешкой, будто знает обо мне что-то, чего я сам о себе не знаю. И её… тот её вид…

Я осёкся. Даже в мыслях это звучало дико.

Её… эм, киска? Нет, её тело! — поправил я себя, пытаясь вернуть мышление в профессиональное русло. — Её тело, которое она, кажется, совершенно не стесняется демонстрировать. И которое я, как последний идиот или даже извращенец, не могу перестать разглядывать.

Я вздохнул и провёл ладонью по лицу, стирая испарину.

Лапин, соберись. Ты на работе. У тебя дело о пропавшей женщине, а ты идёшь по чужому дому и думаешь о том, как бы снова не опустить взгляд. Профессионал, мать твою…

Коридор закончился, и Миля резко свернула налево, в ещё один широкий проход, ведущий, судя по всему, в жилую часть особняка.

Я двинулся следом, стараясь смотреть строго перед собой.

Ладно, — сказал я себе. — Дыши ровно. Сейчас придём, ты встретишь её мать. Нормальную взрослую женщину, которая, надеюсь, будет в чем-то подлиннее и будет смотреть на тебя не как на забавную зверушку. Ты спросишь про камеры, получишь записи, поблагодаришь и уйдёшь. И весь этот цирк закончится.

Миля тем временем уже свернула в одну из комнат, толкнув дверь ладонью — легко, по-хозяйски, практически не сбавляя хода коляски.

Дверь мягко отворилась, открывая взгляду просторную спальню в тех же пастельных тонах, что и весь дом.

— Вот тут, — бросила она через плечо, кивая в сторону комнаты. — Это её спальня. Как выйдет, так и спросишь про камеры.

Я кивнул, затем сделал шаг, другой и замер посреди спальни, чувствуя себя полным идиотом.

Комната была огромной.

Широкая кровать с высоким изголовьем, застеленная светлым покрывалом, туалетный столик с зеркалом в пол стены, шкаф-купе с зеркальными дверцами, пара кресел у окна.

Идеальный порядок. Ни одной лишней вещи.

Из-за закрытой двери в дальнем конце спальни доносился ровный шум воды. Кто-то принимал душ за этой дверью. Женщина… мать Мили, которая, скорее всего, даже не подозревает, что в её спальне сейчас стоит какой-то незнакомый мужик и ждёт, когда она выйдет.

Я почувствовал, как к щекам прилила кровь.

Это было неловко и даже странно… Чертовски странно! Стоять вот так в чужой спальне, слушать шум воды и ждать, когда из душа выйдет незнакомая женщина, чтобы спросить у неё про записи с камер.

Я, человек, прошедший огонь, воду и медные трубы, сейчас чувствовал себя мальчишкой, которого вот-вот застукают за подглядыванием.

— А может, вы её предупредите, что я… — начал я, оборачиваясь к Миле.

Миля не дала мне договорить, она тут же набрала в грудь побольше воздуха и громко, почти по-детски звонко, закричала в сторону закрытой двери:

— Ма-а-а-а-ам! Тут следователь к нам пришёл! Ждёт тебя!

Голос эхом разнёсся по спальне, отразился от высоких потолков и затих где-то в углах. Шум воды на секунду дрогнул — кажется, там, за дверью, услышали её крик.

Затем Миля повернулась ко мне и сказала: «Всё, я поехала» и, не добавив больше ни слова, коснулась джойстика, и коляска мягко развернулась и покатила обратно в коридор — туда, откуда мы пришли.

Я же стоял ошарашенный и смотрел ей вслед, не в силах произнести ни звука. Её пепельные волосы качнулись в последний раз и скрылись за поворотом.

Как-то… мне всё равно неспокойно, — подумал я, оставшись один в чужой спальне под шум воды за дверью. — К тому же есть неприятное ощущение, будто… я не там, где нужно.

Я сглотнул и уже собирался выйти в коридор и подождать там, но в этот момент шум воды за дверью стих, а затем в следующую же секунду дверь резко открылась.

— Чего говоришь, доченька? — раздался мягкий, певучий голос, и на пороге появилась она.

Женщина… абсолютно голая женщина.

В руке она держала небольшое белое полотенце, которым, судя по всему, только что вытирала волосы. Но больше на ней не было ничего… совсем ничего.

Я замер, просто впал в ступор от удивления и полностью потерял дар речи.

Женщина, стоявшая передо мной, была лет сорока, может, чуть больше, но выглядела настолько потрясающе, что многие двадцатилетние позавидовали бы.

Овальное лицо с высокими скулами и мягкими, благородными чертами. Изумрудные глаза смотрели на меня с лёгким удивлением, но без тени страха или смущения. Губы — пухлые, чувственные, с чётким контуром, без помады, но от природы яркие. Волосы — длинные, густые, тёмно-каштановые с лёгкой рыжиной — сейчас были влажными и тяжёлыми, прилипшими к плечам и спине.

Она держала полотенце в руке, но даже не пыталась им прикрыться, а просто стояла и смотрела на меня, будто чего-то ожидая. Но всё, что я мог сейчас, это просто смотреть в ответ на эту высокую и статную женщину с идеальной осанкой и упругой грудью, и аккуратными сосками, которые словно играли со мной в гляделки, от чего у меня перехватывало дыхание.

И я явно проигрывал им в этой игре.

Я опустил взгляд на длинные стройные ноги с гладкой, чуть смуглой кожей без единого изъяна. Бёдра округлые, женственные, и с плавным, соблазнительным изгибом. Талия тонкая, подтянутая — ни капли лишнего жира. Живот плоский, с едва заметными кубиками пресса, которые проступали под влажной после душа кожей.

А ниже… ниже живота, там, где сходились её бёдра, был аккуратный треугольник тёмных волос. Не бритый, не «лысый», как у её дочери, а именно естественный, густой, ухоженный и влажный после душа.

Её лобок, казалось, приглашающе блестел в свете ламп, и от него просто невозможно было отвести взгляд.

И я вправду не мог.

Я видел всё — каждый волосок, каждую деталь, а она, кажется, вообще не понимала, что стоит голая перед незнакомым мужчиной.

Я молча стоял словно вкопанный, продолжая тупо пялиться на неё. В горле пересохло окончательно. В голове был один лишь вакуум. Все слова, все заготовленные фразы и весь профессиональный опыт — всё испарилось в одно мгновение.

Она чуть склонила голову набок — точно такой же жест, как у Мили, — и, слегка нахмурившись, произнесла, обращаясь ко мне:

— А вы-ы… вы кто?

Я сглотнул и попытался собрать остатки самообладания, но в голове по-прежнему был полный сумбур.

Лапин, скажи же что-нибудь! Ну хоть что-нибудь! Ты же, мать твою, следователь! Просто открой рот и скажи!

Я сделал глубокий вдох и решил действовать по стандартной, отработанной годами схеме. Представиться. Как обычно. Как на любом выезде.

— Зз-здравствуйте, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и официально. — Я следователь…

— И что же… следователь делает в моей спальне? — перебила она меня.