— Ну что ж, в таком случае, Элеонора Сергеевна, мне пора ехать.

Она лишь кивнула, и в кивке мне почудилось что-то ещё. Какая-то тень стыда — не за себя, а за всю эту ситуацию. За то, что мы сделали, пока её дочь где-то там, неизвестно где. Но я видел и другое: ей это было нужно. Позарез. Как воздух. А я… а я просто был не против.

— Ну, в таком случае я пошёл. Проводите?

— Разумеется, — ответила она и, чуть поправив халат, запахнула его поплотнее, прикрывая всё то, что ещё недавно было открыто моему взгляду.

Затем мы прошли к двери, она стояла молча, пока я наклонялся, чтобы надеть ботинки, и как только я закончил и уже собирался выпрямиться, услышал:

— Я очень рада, что этим делом занимаетесь вы, — сказала она, и в её голосе мне почудилась лёгкая, едва уловимая нотка — не то иронии, не то чего-то ещё.

Я поднял голову, не разгибаясь:

— Вы сейчас серьёзно?

— Конечно, — ответила она просто. — Знаете, у людей разная энергия. А увидев вас, я почувствовала, что вы человек хороший и добросовестный.

Наконец я выпрямился и посмотрел на неё.

Она стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на меня — всё с той же мягкой, но уже чуть грустной улыбкой.

— Ээ… спасибо, — сказал я. — В таком случае буду держать вас в курсе. И вы, если что-то узнаете или вспомните, — звоните мне.

Она кивнула, и я взялся за ручку двери, потянул на себя и уже шагнул за порог, когда услышал за спиной:

— Всего вам доброго, Илья. Я очень на вас надеюсь.

Я кивнул, не оборачиваясь, и шагнул на лестничную клетку. Дверь за мной закрылась — мягко, почти бесшумно, — и я начал спускаться по ступенькам вниз.

В подъезде было прохладно и темно. Где-то на верхнем этаже хлопнула дверь, залаяла собака, а я спускался, считая ступеньки, и думал о том, что день, начавшийся с разгромленного кабинета, привёл меня в спальню Волконской, под юбку администраторши, а теперь ещё и сюда — к матери пропавшей, на старое пианино, с которого она только что слезла, вытирая сперму с бёдер.

Какой же я кобель… — подумал я сам про себя и вышел на улицу.

Вечерний воздух ударил в лицо — свежий, влажный, пахнущий приближающейся ночью. Где-то вдалеке шумел город, а я остановился у подъезда, достал сигарету и закурил, глядя на темнеющее небо.

Хотя… можно ли считать меня таковым? Всё ведь как-то… само произошло. Я не планировал, не добивался, не уговаривал. Меня, можно сказать, выбрали. И я просто согласился. Не герой, конечно, но и не хищник. Так — ведомый. Ведомый на чужое желание, которое совпало с моим собственным. Бывает же такое?

Я встряхнул головой, прогоняя остатки лишних мыслей, и заставил себя вернуться к делу.

Итак, что я имею? А ровным счётом ничего. Если сейчас приеду, и криминалисты не скажут нового — дело встанет. Не просто затормозится, а именно встанет, как машина с заглохшим двигателем посреди трассы. Дела о пропавших без вести портятся с каждым часом: свидетели забывают, улики теряются, камеры затираются, а люди, которые могли бы что-то знать, начинают убеждать себя, что им показалось.

Конечно, было бы здорово, если бы Ника объявилась сама. Вернулась бы домой — живая, невредимая — и сказала: «Ой, я просто уехала к подруге и забыла телефон». И все бы выдохнули. И я бы выдохнул.

Но слишком уж много крови на ковре для простого «забыла телефон». И слишком уж тихо ведёт себя муж. Да и если честно… многовато странного в этой их семейной жизни, напоминающей идеальную картинку. Однако это лишь снаружи, а вот внутри… что там внутри, мне еще предстоит узнать.

Я затянулся в последний раз и затушил сигарету о подошву ботинка.

— Уф-ф-ф, — выдохнул я вслух, и звук этот растворился в вечернем воздухе, никем не услышанный. — Как же это всё паршиво.

Выбросив окурок в урну у подъезда, я зашагал к машине.

Всё, что случилось сегодня, должно остаться за спиной. Вместе с этим дурацким пианино, кружевными скатертями, влажными губами и тихими стонами. Хватит. Теперь — только работа. Только дело. Только жёсткая, собранная концентрация, без которой в нашем ремесле делать нечего.

Я должен довести это расследование до конца — не ради отчёта, не ради галочки в протоколе, а ради себя. Потому что если я этого не сделаю, то весь сегодняшний день — с его соблазнами, слабостями и минутными удовольствиями — превратится в нечто совсем уж непотребное.

Прыгнул на сиденье, захлопнул дверь и повернул ключ зажигания. «Гранта» заурчала — негромко, но уверенно, — фары осветили старый двор, мокрый асфальт и одинокую кошку, метнувшуюся через дорогу.

Бросив последний взгляд на окна квартиры Элеоноры Сергеевны, где всё ещё горел свет, я тронулся с места, но…

Машина дёрнулась и заглохла, не проехав и метра.

Я замер, глядя на потухшую приборную панель. Потом перевёл взгляд на руль. Потом — на свои руки, которые всё ещё сжимали его так, будто от этого что-то зависело.

— Да ты, блять, издеваешься, — выпалил я вслух в пустом салоне, одновременно с этим ударив по рулю.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Досчитал так до пяти. Выдохнул. Вытащил ключ, подождал ещё пару секунд и попробовал снова. Панель загорелась. Стартер зажужжал — раз, другой, третий — и двигатель схватил, затарахтел и ожил.

Кузов привычно задрожал, и я, чуть прибавив газу, пару секунд просто слушал этот неровный, но живой звук.

— Уф-ф-ф… завёлся, — пробормотал я и тронулся.

Ехать пришлось через весь город — из старого центра с его узкими улочками и вековыми липами обратно в частный сектор, где меня ждали криминалисты, Кира и дом, из которого исчезла Ника Убойнова.

Вечерний город уже остывал после дневной жары. Окна я опустил нараспашку, и ветер гулял по салону, принося запахи асфальта, пыли и цветущих лип. Светофоры горели зелёным, машин было мало, и я ехал быстро, не отвлекаясь на мысли. Только дорога и только дело.

Навигатор привёл меня к знакомому повороту. Я сбросил скорость, свернул на улицу Солнечную и сразу увидел их.

У дома Убойновых всё ещё стоял микроавтобус криминалистов, теперь уже с открытыми задними дверцами, через которые, видимо, Сахаров и Морозова грузили оборудование. Рядом, у ворот, припарковалась служебная «Лада» — видимо, та, на которой приехала Кира. Окна в доме горели: свет был включён и на первом этаже, и на втором.

Я притёрся к обочине, заглушил мотор и вышел.

Воздух здесь был другим — тихим и почти чистым. Ни шума машин, ни гула города. Только стрекотали сверчки в траве, да где-то у соседей за забором лаяла собака.

Я подошел поближе, и под ногами хрустнул гравий, и на звук обернулся Сахаров. Он стоял у открытого багажника микроавтобуса, укладывая алюминиевый чемодан с реактивами, и, увидев меня, выпрямился.

— О, Илья Николаевич! А мы как раз сворачиваемся.

Я, кивнув, подошел ближе к калитке. Морозова сидела на ступеньках крыльца и стягивала перчатки, устало выдыхая. Вид у неё был измотанный — под глазами залегли тени, короткие волосы растрепались, но взгляд оставался цепким.

— Молодцы, — сказал я, останавливаясь, и, посмотрев на Сахарова, спросил: — Что-то еще удалось найти?

Сахаров захлопнул багажник, отряхнул руки и ответил:

— Если коротко: кровь мы обнаружили только в кабинете. И, судя по объёму, потеряла она много. Возможно, открытое ранение. А в спальне, коридоре и на кухне — всё чисто.

— Значит, всё произошло именно там, — заключил я.

Сахаров кивнул, Морозова тоже, и, не вставая, она громко добавила:

— Да… и мы ещё раз осмотрели разбитый столик и следы. Характер повреждений однозначен: на него наступили, оттуда и протектор на осколках. И, кстати, он частично совпадает со следами, что мы нашли на полу. Так что в дом зашли в обуви, — она поправила волосы и продолжила, — … а что касается механики удара: судя по характеру пятен, пропавшую ударили чем-то тяжёлым, и, скорее всего, по голове. Поэтому картина примерно такая: в ходе борьбы нападавший наступает на столик, разбивая стекло, а жертва от удара теряет сознание и заваливается на свой рабочий стол, или, что скорее всего, её ловит нападавший.