— А кроме неё? Чья-то кровь еще есть? — решил уточнить я. — Или только её?

— Кровь принадлежит одному лицу. Экспресс-тест показал только вторую группу, как и на косяке. Почти наверняка — кровь пропавшей. В лаборатории подтвердят, но я бы на вашем месте исходила из этого.

Я кивнул.

Картина вырисовывалась паршивая, — думал я. — Если криминалисты правы и Нику ударили по голове, отчего она потеряла столько крови, то чутьё подсказывало — она может быть уже мертва. Объявлять об этом, конечно же, пока рано. Но всё, что я услышал, говорило отнюдь не в лучшую сторону.

— А по поводу следов обуви — что скажете?

Сахаров покачал головой.

— Сорок третий размер, протектор стандартный. Скорее всего, недорогие кроссовки. Никаких дефектов — сколов, трещин, характерной стёртости — не обнаружено. Возможно, обувь вообще новая. А таких пар миллион и больше. Мы, конечно, сняли слепки, передадим в базу, но без подозреваемого для сравнения это ничего не даст.

Я понимающе кивнул.

Стандартный протектор, никаких дефектов — тут и определять-то особо нечего. Только вот интересно: тот, кто пришёл к Нике, знал об этом? Или так получилось, что припёрся в новой обуви специально для дела? Ну, судя по моему опыту, конечно, знал и подготовился. А это… всё усложняло.

— Понятно, а что по компьютеру? — я перевёл взгляд на Морозову. — Смотрели, что там?

— Ну как сказать… — она поднялась со ступенек и отряхнула брюки. — … да, смотрели, но так… лишь краем глаза. Кира запретила копаться без понятых. Сказала — изымаем по-правильному, а потом уже всё спокойно посмотрим. Так что пока мы видели только то, что было на рабочем столе, а это открытый браузер, почта, программа для монтажа видео. Глубже проверим уже после изъятия. Телефон, кстати, тоже изъяли и отправим на экспертизу. Но с ним будет непросто — айфон, блин, а у них пароль хрен взломаешь. Поэтому, если её муж знает код, это очень поможет.

Молодец, конечно, Кира, — подумал я. — Всё по протоколу, не подкопаешься. Но, учитывая ситуацию, могла бы и рискнуть. Хотя, с другой стороны, любая ошибка при изъятии — и все доказательства коту под хвост.

— Ладно… как узнаем насчет пароля, сообщим. — произнёс я и оглядел двор.

Соседская собака наконец умолкла, но вместе с ней вымерли и все прочие звуки: ни одного сверчка, ни шороха — только ветер гулял за забором, ворошил траву и будто всё никак не мог найти себе места.

— То есть что мы имеем? — подытожил я вслух. — Кровь, скорее всего, Ники Убойновой. Следы борьбы — только в кабинете, а за пределами дома вообще ничего: ни следов, ни свидетелей.

— Видимо, так, — чуть усмехнулся Сахаров, явно понимая, в какой я сейчас паршивой ситуации. Поймав мой взгляд, он уже серьёзнее добавил: — Ладно, мы сворачиваемся. Если появятся новые данные из лаборатории — я позвоню. Протоколы будут готовы к утру. Так что… вы не отчаивайтесь, Илья Николаевич…

— Да-да… всё нормально, разберёмся, — я через силу усмехнулся в ответ. — Спасибо вам за работу.

— Да пожалуйста, Илья Николаевич, — ответил Сахаров, поправляя брюки. — Обращайтесь.

Я уже направился к крыльцу, но на полпути обернулся:

— Кстати, а где Кира? В доме?

— Да, в доме, — отозвалась Морозова, кивнув в сторону распахнутой входной двери. — Она на втором этаже, осматривается.

Я кивнул и продолжил путь, затем, поднявшись по ступенькам, вошел в дом.

Внутри пахло чем-то химическим — должно быть, реактивами, которыми обрабатывали пятна. Я прошёл через прихожую, миновал кухню и уже взялся за перила лестницы, как вдруг замер.

Дверь в ванную на первом этаже была приоткрыта, и из щели пробивался мягкий, желтоватый свет. А за ней, в этой узкой полоске света, мелькнула тень.

Я нахмурился.

Морозова же сказала, что Кира на втором этаже.

— Кира? — позвал я негромко.

В ответ — тишина. Лишь спустя мгновение из-за двери донёсся приглушённый голос. Женский. Спокойный, деловой, но с той самой усталой интонацией, какая бывает после долгого дня. Кажется, она с кем-то разговаривала.

Она… её голос ни с чьим не спутаешь, — отметил я, усмехнувшись про себя. — Морозова, видимо, просто не заметила, как та спустилась.

Выдохнув, я сделал ещё пару шагов по коридору в сторону двери. Голос стал ближе, отчётливее — теперь различались даже отдельные слова. Кира явно с кем-то говорила.

Дверь подалась легко, бесшумно, и в мягком желтоватом свете я увидел её и тут же замер.

Кира стояла у зеркала, прижимая телефон плечом к уху, её рубашка была расстёгнута — не до конца, но ровно настолько, чтобы одна сторона соскользнула с плеча, обнажив ключицу и немного спины.

С первого взгляда было не разобрать, что именно она делает, и только присмотревшись, я заметил тонкую полоску кружева — бретелька лифчика то ли перекрутилась, то ли расстегнулась. Кира сосредоточенно пыталась вернуть её на место, но та, кажется, ускользала всё глубже в рукав.

В то же время она что-то обсуждала по телефону, затем досадливо повела плечом и запустила пальцы дальше — туда, куда, видимо, и убежала бретелька. Ткань рубашки неожиданно соскользнула ещё ниже, и в зеркале вдруг показалась грудь, освобождённая от чашки, — красивая, аккуратная, упругая и даже какая-то трогательная в своей беззащитности.

Ну ничего себе! — пронеслось в голове, и затем я подумал, что пускай всё это и вышло случайно, ведь я совершенно не собирался подглядывать. Но лишь одного взгляда хватило, чтобы эта приятная картинка впечаталась в память, а где-то глубоко внутри шевельнулось довольное, почти мальчишеское удовольствие.

У неё была красивая грудь — не большая, но на вид очень, очень вкусная, с бархатистой, почти фарфоровой кожей, на которой в мягком свете лампы нежился сосочек — нежно-розовый, аккуратный, чуть набухший то ли от прохлады, то ли от трения кружева. Казалось, он смотрел прямо в зеркало — туда, где из зеркала на него смотрел я.

А затем я вдруг понял, что и она видит меня — видит в отражении.

Наши взгляды пересеклись в зеркальной глади. Она замерла. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы в её глазах промелькнуло сначала непонимание, затем — осознание, стремительное, как удар током. А следом — то самое выражение, которое я так хорошо знал, но никак не ожидал увидеть именно сейчас. Не страх. Не стыд. Что-то совершенно другое.

— Кира, — тут же вырвалось у меня, едва я увидел её удивлённые, расширившиеся глаза.

Она резко обернулась. Телефон всё ещё был зажат у уха, рука замерла у груди, не успев поправить ткань. Теперь я видел всё не в отражении, а вживую: грудь, сосок, изгиб талии под расстёгнутой рубашкой.

Кира смотрела на меня — сначала с лёгким шоком, потом с тем самым выражением, которое я успел заметить в отражении: смесь раздражения и насмешки.

— Чёрт! Лапин, блин! — буркнула она и тут же прикрылась, затем в трубку выпалила: — Так! Да подожди ты, не тебе это… давай… Я позже перезвоню.

Она сбросила вызов, убрала телефон в карман брюк и замерла, глядя на меня с тем самым выражением, какое бывает у человека, которого застали врасплох. Не возмущённым, не испуганным — скорее удивлённым. Я тоже стоял как вкопанный, и мой взгляд всё ещё был прикован туда, куда смотреть не следовало.

— Э-э-эй, Лапин, — она щёлкнула пальцами, поймав мой взгляд, — может, всё-таки выйдешь? Я тут не совсем одета, если ты не заметил.

Я это заметил. Ещё как заметил.

И, кажется, продолжал пялиться дольше, чем позволяли приличия. Кира это поняла — и просто, продолжая буравить меня взглядом, медленно прикрыла дверь.

— Ээ… извини, — сказал я в уже закрытую дверь, затем прислонился спиной к косяку.

За дверью послышалось ворчание:

— Ну ты даёшь, Лапин… Нельзя же так.

— Так дверь была открыта, — ответил я, глядя в стену напротив. — Кто ж знал, что ты там… этим занимаешься.

— А что мне делать, если оно целый день натирает⁈ — бросила она громче, и в голосе прозвучала та самая смесь досады и усталости, какая бывает, когда сил терпеть уже не осталось. Потом тише, уже явно для себя, пробормотала: — Блин, может, вообще снять его к чёрту…