— Проходи, — бросила она через плечо, уже удаляясь вглубь дома по широкому светлому коридору. — … и закрой дверь.

Я проводил её взглядом.

Пепельные волосы мягко покачивались в такт движению коляски. И, вздохнув, взялся за ручку и закрыл за собой тяжёлую входную дверь.

Замок щёлкнул, отрезая утренний свет и звуки улицы.

В доме было прохладно, пахло чем-то дорогим — не то сандалом, не то ванилью, не то смесью того и другого. Полы — светлый мрамор, стены — в пастельных тонах, на них — картины в тонких рамах. Абстракция. Всё дорого, выверено, но безлико. Как в дорогом отеле.

Я двинулся следом за Милей.

Коридор вывел меня в просторную гостиную с панорамными окнами во всю стену и видом на тот самый идеальный газон и спа-комплекс.

Мебель — светлая, дизайнерская, расставленная с таким расчётом, чтобы оставалось много пустого пространства. Посередине — огромный диван, перед ним — стеклянный журнальный столик, на котором одиноко стояла пустая винная бутылка, рядом — один бокал с остатками тёмно-красного на дне.

Миля подъехала к журнальному столику, потянулась за бутылкой и, взяв её за горлышко, приподняла.

Бутылка показалась мне лёгкой. Слишком лёгкой.

Она перевернула её над бокалом — оттуда вылилось всего пара капель, и она тут же тяжело и недовольно вздохнула, затем поставила пустую бутылку обратно на столик и взяла бокал.

В нём ещё оставалось на донышке густое, тёмно-красное, почти чёрное в полумраке гостиной вино.

Она поднесла бокал к губам, сделала глоток — медленный, смакующий, будто прощалась с чем-то важным, — и поставила его обратно.

— Блии-и-н, — пробормотала она едва слышно, будто забыв о моём присутствии и разговаривая сама с собой.

Потом она развернула коляску ко мне. Резко, без предупреждения. И в этом движении край её короткого шёлкового халатика, и без того едва прикрывавший её наготу, окончательно соскользнул в сторону, открывая мне вид на…

Я не хотел смотреть… правда, не хотел. Я же следователь, я на работе, и здесь я по делу.

Но взгляд — он иногда живёт своей жизнью, независимо от того, что приказывает ему мозг. И мой взгляд явно не слушался, он скользил вниз сам собой, в то место, где её халатик распахнулся, неприлично открывая бёдра и… не только их.

Тонкие, стройные ноги с идеальной фарфоровой кожей, на которой не было ни единого изъяна — ни синяка, ни шрама, ни родинки. И выше, там, где сходились бёдра, виднелось то, чего я явно не должен был видеть… перед глазами была гладкая, ухоженная киска. Без единого волоска, гладкая, как шёлк её же халата.

Всё видно! — пронеслось в голове. — Абсолютно всё…

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, и резко отвёл взгляд — в сторону, на панорамное окно, на газон, на что угодно, только не на неё. Сердце бухнуло в груди один раз, но очень сильно. Я стиснул зубы и заставил себя дышать ровно.

Лапин, сука, ты же на работе! Возьми себя в руки, черт возьми!

Миля, казалось, даже не заметила моего замешательства. Или сделала вид, что не заметила. Она поправила халатик — медленно, лениво, без тени смущения, — но поправила так, что он снова держался лишь на честном слове, и посмотрела на меня своими огромными глазами.

— Ну так чо там? — спросила она, чуть склонив голову набок, будто ничего не произошло.

Я сделал глубокий вдох, заставил себя сосредоточиться на лице Мили — только на лице, не ниже, — и заговорил. Голос прозвучал ровно, почти по-деловому:

— Ну-у… вы же знаете своих соседей Убойновых?

Миля лениво качнула головой. Движение вышло плавным, тягучим, и от этого её шёлковый халатик снова предательски соскользнул с бёдер.

— Убойновы, — повторил я, отводя взгляд и стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вероника и Евгений. Вы их хорошо знаете?

— Ну-у, — протянула она. — Я с ними не общаюсь. Но я их знаю.

Я сглотнул, пытаясь не смотреть на то, как халатик разошелся ещё сильнее, и сделал пометку в блокноте, хотя в голове у меня сейчас было что угодно, только не протокол.

Стиснув челюсти и прочистив горло, я снова поднял взгляд на Милю, стараясь фокусироваться исключительно на её лице — этих хитрых глазах, которые, казалось, видели меня насквозь и откровенно забавлялись моей борьбой с самим собой.

— Получается, вы их знаете просто по-соседски? — спросил я, и голос мой прозвучал на удивление ровно. — Здороваетесь, и всё?

Задав вопрос, я не удержался, и мой взгляд скользнул вниз, повинуясь какому-то древнему, животному инстинкту, который в этот момент полностью заглушил голос разума.

Шёлковый халатик так и не вернулся на место, и я снова увидел её — гладкую, ухоженную, совершенно голую киску. Идеальные, налитые половые губы были плотно сомкнуты, образуя аккуратную, манящую линию, а между ними, в самом низу, блестела тонкая, едва заметная полоска влаги.

— Ну да, так, чисто привет-пока, — перебила она мои мысли своим тягучим, с хрипотцой, голосом.

Я с усилием, заставив себя, поднял глаза к её лицу и сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло.

Миля смотрела на меня всё с той же ленивой, понимающей усмешкой. Она явно видела, куда я посматривал. Видела и позволяла мне это. И более того, кажется, это доставляло ей удовольствие.

Она чуть подалась вперёд и спросила, почти промурлыкав:

— Ну так чо там случилось-то? Скажешь?

Я выдохнул, мысленно встряхнулся, как собака после игры в луже, и посмотрел на неё уже взглядом следователя — цепким, холодным, оценивающим.

— Ваша соседка Ника… Ника Убойнова пропала, — сказал я прямо. — Ориентировочно вчера вечером, и поэтому мы опрашиваем всех соседей. Может, вы что-то видели или слышали?

Я выжидательно смотрел на неё, пытаясь по её реакции понять, знает ли она что-то или действительно просто богатая соседка, которой нет дела до окружающих.

В её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на интерес, но тут же исчезло за пеленой привычного, пьяного безразличия. Затем Миля тяжело вздохнула — звук получился каким-то усталым, обречённым, — и подняла руки, разводя их в стороны, словно обводя себя, коляску, весь этот огромный пустой особняк.

— Я вообще из дома не выхожу, — сказала она, и в голосе на мгновение мелькнула тень горечи, тут же скрытая привычной ленивой интонацией. — Так что… без понятия.

Её руки, тонкие, изящные, с длинными пальцами и аккуратным маникюром, указали на колёса коляски, на подножку, на собственные неподвижные ноги. И в этом жесте — таком простом, таком обыденном для неё — было что-то надломленное. Словно она давно смирилась и теперь просто констатировала факт.

Мой взгляд скользнул по её ногам, по коленям, по краю шёлкового халата, который она прямо на моих глазах поправила, и он наконец-то прикрыл всё, что нужно.

— Понятно, — произнёс я, и мой голос прозвучал как-то глухо, будто меня выбили из колеи её слова. — Я видел у вас камеры… на воротах и на заборе. Можно мне взглянуть на вчерашние записи?

Миля чуть склонила голову набок, провела кончиком языка по верхней губе — медленно, чувственно, — и произнесла тягучим, хрипловатым голосом:

— Записи… хм-м… ну, можно, чо нет-то. — она замолчала на секунду, провела пальцами по краю шёлкового халата и добавила с той же ленивой, чуть капризной интонацией: — Только тебе, наверно, лучше у мамы спросить про записи. А то я вообще без понятия, как и где их смотреть.

Она сказала это так просто, так обыденно, будто речь шла не о системе видеонаблюдения в особняке стоимостью в десятки миллионов, а о пульте от телевизора, который она не удосужилась изучить.

Я чуть улыбнулся — невольно, скорее уголками губ. Ситуация становилась всё более сюрреалистичной.

— А где сейчас ваша мама? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Миля оживилась, и в её глазах мелькнул огонёк — не то предвкушение, не то просто желание хоть как-то развлечься в этой пустой, идеальной гостиной.

— Она, наверное, еще в душе, — ответила Миля и, чуть подавшись вперёд, добавила с лёгкой усмешкой: — Давай я покажу, где её комната. Там и подождёшь.