Облизнув губы с каким-то предвкушением, она провела рукой вверх — медленно, изучающе, от основания до самой головки, — и я чуть не застонал. Пальцы у неё были невероятно нежные, но хватка — уверенная, точёная. Она провела ещё раз — вниз, к основанию, и сделала это медленно, будто оценивая каждый миллиметр, — и головка запульсировала в ответ, набухая ещё сильнее.

А потом она чуть наклонилась, и я увидел, как её тонкие губы приоткрываются. Ещё секунда, и тёплый, влажный и невероятно мягкий ротик сомкнулся вокруг самой чувствительной части меня. Я почувствовал её язык — он скользнул по головке, обвёл её по кругу, и по позвоночнику пробежала новая волна возбуждения.

Она не торопилась. Она смаковала. Её губы двигались медленно, аккуратно, будто она пробовала дорогое вино — маленькими глотками, с паузами.

Я зажмурился до искр в глазах. Дыхание перехватило. Пальцы сами собой вцепились в край стула, а в зале было тихо — слышались только влажные, приглушённые звуки её рта да моё сбитое, хриплое дыхание.

И тогда я принял решение — или, скорее, позволил себе его не принимать.

Всё, что было за пределами этой комнаты, вдруг схлопнулось до размеров точки и погасло. Осталось только тепло её рук, влажное дыхание и гул крови в ушах, заглушивший всё остальное.

И лишь где-то в глубине квартиры всё так же мерно тикали часы. Но теперь они отсчитывали только одно — время, принадлежавшее ей, мне и возбуждённому зверю, который проснулся внутри меня.

В это время, пока я плавал в мыслях, её язык — гибкий, тёплый, влажный — продолжал скользить по головке круговыми движениями, то медленно, почти лениво обводя самый край, где кожа была тоньше всего, где каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом куда-то в низ живота, то быстрее, заставляя меня зарываться пальцами в поверхность дивана.

Иногда она останавливалась, брала головку целиком в рот и мягко посасывала, создавая вакуум, от которого у меня подкашивались ноги. Иногда отпускала и проводила языком по всей длине ствола — от основания до уздечки и обратно, — будто смаковала каждую вену, каждую складку.

Все рациональные мысли ушли. Осталась только похоть — густая, обволакивающая, требующая немедленной разрядки. И я перестал думать, перестал сомневаться. Осталось только дикое желание.

Я открыл глаза.

Она стояла на коленях передо мной — хрупкая, изящная — и двигала головой в ритме, который был древнее, чем музыка. Её тонкие пальцы всё так же обхватывали ствол у основания и двигались круговыми движениями — туда-сюда, ввинчивая, откручивая, — и от этих ласк член неистово пульсировал у неё в руке.

Она сосала нежно, с расстановкой, с каким-то особым, почти музыкальным чувством ритма, и каждый раз, когда её губы смыкались вокруг головки, раздавался влажный, приглушённый звук — «чмок», — который эхом разносился по залу.

Я смотрел, не отрываясь. Смотрел на её губы — те самые, что ещё несколько минут назад говорили мне о женском одиночестве и невнимании мужа. Теперь же они были заняты другим, и это зрелище, казалось, заводило сильнее, чем всё, что я видел за сегодняшний день.

Потому что здесь было что-то другое. Что-то более… настоящее и извращенное.

И виной всему этому была женщина, которая, как она говорила, пять лет ни с кем не была, и женщина, которая изменила мужу, потому что он перестал её хотеть. Теперь же… эта женщина хотела меня и мой член.

Мои пальцы сами собой потянулись к её волосам.

Я коснулся их — мягких, вьющихся, с серебряными нитями седины — и провёл ладонью по затылку. Она не отстранилась. Наоборот — чуть подалась вперёд, принимая член глубже в рот, и издала тихий, приглушённый и довольный стон.

Вибрация прошла по стволу, и я чуть не кончил прямо там, в её рот, в этот её грязный и жадный до члена рот. Но не хватало скорости — той самой, что разгоняет кровь до звона в ушах, до темноты перед глазами.

Я не мог больше терпеть и взял её за волосы — не грубо, но крепко — и начал двигать бёдрами сам. Сначала медленно, потом быстрее, сильнее, грубее, трахая её рот так, как того хотел.

Член скользил по её языку, упирался в нёбо, потом уходил глубже — туда, где начиналось горло. Я чувствовал, как оно сжимается вокруг головки, как она давится, но не отстраняется. Из её груди вырывались тихие, нежные стоны — приглушённые и влажные, — и эти звуки заводили сильнее всего остального.

Член пульсировал в такт её стонам, и мне хотелось затолкать его ещё глубже — прямо в горло, до упора, до того момента, когда она перестанет дышать.

И я… так и сделал.

Мои пальцы взметнулись к её голове, зарылись в волосы — не церемонясь, по-хозяйски, пропуская пряди между костяшками. Другой рукой я обхватил её за подбородок, чувствуя, как двигаются мышцы под кожей.

Теперь она была в моей власти: я держал её крепко, как держат вожжи, и в следующую секунду, чувствуя это всепоглощающее превосходство, вошёл до конца. Член погрузился в горло целиком — туго, горячо, до самой мошонки. Она замерла, и я услышал, как из её груди вырвался сдавленный, булькающий всхлип.

Я сделал ещё несколько резких, глубоких толчков — и вдруг ослабил хватку.

Она тут же отстранилась, закашлялась, хватая ртом воздух. С губ сорвалась ниточка слюны, глаза слезились, щёки раскраснелись, но она смотрела на меня снизу вверх — и в этом взгляде не было обиды. Только странная, почти благодарная нежность. Будто она давно хотела, чтобы её рот как следует отымели, и теперь, когда это случилось, она была признательна.

— У вас очень вкусный член, Илья, — произнесла она с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Вам когда-нибудь говорили об этом?

Я усмехнулся — нервно, смущённо, чувствуя, как горят кончики ушей.

И затем сам не знаю почему мои пальцы потянулись к её лицу — я коснулся шеи, провёл по линии подбородка, ощущая под кожей тепло, которое, казалось, пульсировало в такт моему собственному сердцу.

Она улыбнулась всё той же нежной, понимающей улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось.

— Если честно, нет, но я рад, что он вам… понравился, — выдавил я и тут же подумал: «Дурак… что ты несёшь?» Но отступать было поздно. Да и, положа руку на сердце, не хотелось, ведь мне всё очень понравилось.

Она никак не прокомментировала мою неловкость — лишь набрала воздуха, чуть выпрямилась и, не сводя с меня глаз, принялась расстёгивать блузу.

Маленькие перламутровые пуговицы одна за другой выскальзывали из петель, и с каждой расстёгнутой открывалось всё больше: сначала тонкие ключицы, затем глубокая ложбинка между грудей, а следом — тонкое чёрное кружево бюстгальтера, проступающее под тканью.

Двигалась она медленно, почти лениво — никуда не торопилась, давала мне время рассмотреть, почувствовать и захотеть. Когда последняя пуговица поддалась, она развела полы блузы в стороны, и та, соскользнув с плеч, беззвучно упала на пол тёмно-бордовой шёлковой лужицей.

Я молча смотрел.

Член всё еще стоял, словно каменный, я даже чувствовал, как он дрожит — мелко, почти незаметно.

В это время Элеонора уже потянулась к застёжке бюстгальтера сзади. Щелчок — и чёрное кружево перестало быть преградой. Она сняла его — медленно, по одной бретельке, — и отбросила в сторону.

Я увидел её грудь.

Она была зрелой, женственной и принадлежащей женщине, которая прожила жизнь, родила ребёнка, познала радость и боль. Небольшая, чуть тронутая временем, но всё ещё красивая. Тёмные ареолы — большие, с нежными, чуть сморщенными от возбуждения сосками, которые смотрели прямо на меня.

Она сидела передо мной — полуобнажённая, с влажными от недавнего минета губами — и смотрела мне в глаза.

Она не торопилась, замерев в этой позе, будто давая мне время, чтобы я её полностью рассмотрел. Она наблюдала за тем, как мой взгляд скользит по её груди — по мягким изгибам, по соскам. И ей это нравилось. Не возбуждало — хотя, конечно, и это тоже, — а именно нравилось. То, как я на неё смотрю, и то, как я её хочу.