В другой день я бы посмеялся над этой ситуацией. Но сейчас мне было не до смеха.
Из коридора донёсся звук шагов — мягкий, почти бесшумный.
Она возвращается! — пронеслось в голове, и я тут же одёрнул пиджак и принял максимально профессиональный вид.
Дверь распахнулась, и в спальню вошла Алла.
В руках у неё был большой планшет с огромным экраном, в тонком тёмном чехле, а на губах играла лёгкая, чуть извиняющаяся улыбка.
— А вот и он, — сказала она, приподнимая планшет. — Сейчас только включу его.
Она грациозно прошла к маникюрному столику и опустилась на пуфик. Её отражение мелькнуло в зеркале — спокойное, сосредоточенное.
Только сев, Алла откинула чехол планшета и нажала кнопку включения.
Я стоял в нескольких шагах позади, не зная, куда себя деть. И в этот же момент она чуть повернула голову, поймав мой взгляд в зеркальном отражении. Тёмно-синий шёлк халата колыхнулся при движении, открывая край ключицы и тонкую цепочку с маленьким кулоном, которую я раньше даже не заметил.
Видимо, смотрел куда-то не туда, или же она просто надела её, пока искала планшет.
— Вы пока можете сесть, — произнесла она и свободной рукой махнула в сторону кровати.
Я посмотрел на широкую двуспальную кровать с высоким изголовьем, застланную светлым покрывалом, и на секунду замешкался, но выбирать не приходилось — кресел в этой спальне не было.
— Хорошо, — ответил я и осторожно присел на край кровати. Матрас мягко прогнулся под моим весом.
Алла тем временем, не переставая что-то нажимать на экране, неожиданно встала и подошла ко мне, после чего села рядом. Близко. Очень близко. Я почувствовал, как матрас прогнулся с другой стороны, и уловил исходящий от неё аромат — свежий, чуть сладковатый запах геля для душа, смешанный с чем-то цветочным.
— Сейчас-с-с… — пробормотала она себе под нос, листая иконки приложений. — Где же это было… А, вот оно.
Она нажала на иконку с изображением глаза, и экран тут же сменился заставкой, потом пошли какие-то загрузочные полосы.
Алла чуть наклонилась вперёд, вглядываясь в экран, и её плечо коснулось моего.
Это было лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по моей руке пробежала горячая волна. Я стиснул челюсти и продолжил смотреть на экран, хотя перед глазами снова всплыла картина: она, наклоняющаяся за халатиком, её попка и…
Ухх… записи. Ты здесь ради записей…
Приложение наконец загрузилось, и на экране появилась сетка из нескольких маленьких окошек — виды с разных камер. Ворота, забор по периметру, входная дверь, задний двор, гараж и так далее. Всё чёткое, цветное, с отличным разрешением — не какая-нибудь дешёвая система, а профессиональное оборудование.
Я уже собирался попросить переключить на вид с ворот за вчерашний вечер, как вдруг мой взгляд зацепился за два окошка в нижнем ряду. Гостиная, через которую я проходил вслед за Милей. А рядом — ещё одно. Спальня. Та самая спальня, в которой я сейчас сидел.
Внутри у меня всё сжалось в тугой, холодный ком, когда я перевёл взгляд на то самое окошко и увидел нас с Аллой Андреевной — её, сидящую рядом со мной на кровати с планшетом в руках, и меня, застывшего с неестественно прямой спиной. Трансляция шла в реальном времени, с задержкой в долю секунды.
Я смотрел на экран и видел себя со стороны — мужчину в пиджаке, сидящего на краю чужой супружеской кровати рядом с женщиной в шёлковом халате на голое тело.
И тут меня накрыло.
Камера в спальне! Она работала всё это время! И всё, что здесь происходило, — с того самого момента, как её дочь привела меня сюда, как я стоял и ждал, пока она выйдет из душа, и то, как Алла появилась на пороге абсолютно голая, — всё это было записано.
В цвете… и в высоком, мать его, разрешении… И мало того, теперь это всё еще и будет храниться где-то на сервере в подвале этого чёртового особняка.
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, а потом так же резко отхлынула, оставив после себя липкий, прям очень липучий холодок. И всё из-за того, что я представил, как Герман Александрович Волконский, вернувшись из командировки, решает проверить записи с камер и… видит всё это.
Лапин, да такими темпами и с твоей удачей… ты точно труп, — пробежало в голове, и мысль эта была полна ледяного ужаса. — Если эти записи увидят… если он решит, что ты… Да даже если и не решит, сам факт того, что ты смотрел… Капец…
Я сглотнул и заставил себя дышать ровно, надеясь, что на лице не отразилось ничего. Алла же тем временем спокойно переключалась между камерами, не обращая внимания на мою внутреннюю панику.
— Вот, смотрите, — сказала она, тыкая пальцем в окошко с видом на ворота. — Здесь можно выбрать вчерашнюю дату и время. Или вас другой день интересует?
Голос её звучал ровно, буднично. Она явно не думала о том, что камера в спальне могла записать что-то компрометирующее. Или думала, но ей было всё равно.
В любом случае, прямо сейчас это не имеет значения. Главное — записи с внешних камер. Если они помогут найти Нику Убойнову, я готов рискнуть своей репутацией. В конце концов, я ничего не сделал. Только смотрел. Да и кто бы меня осудил на месте Германа Александровича, будь у него такая… раскрепощенная жена?
Я выдохнул и заставил себя сосредоточиться на деле.
Еще раз бросив взгляд на экран планшета, пробежался глазами по сетке из маленьких окошек. Меня сейчас интересовала только та камера, что висела над забором с левой стороны участка. Я заметил её ещё когда шёл от дома Убойновых — она была направлена чуть в сторону, и угол обзора, судя по всему, захватывал кусок улицы и проезд к соседнему дому.
Я всмотрелся в соответствующее окошко, где в самом краю кадра виднелся кусок дороги, ведущей к дому Убойновых, и часть их забора. Сам дом и ворота в кадр не попадали — только проезд. Но это уже что-то. Если кто-то подъезжал к ним или уезжал, эта камера могла засечь машину.
Повернувшись к Алле и стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-деловому, я сказал:
— Алла Максимовна, давайте посмотрим записи с этой камеры. — Я указал пальцем на окошко с видом на забор. — Вот эта. С двенадцати часов вчерашнего дня. И… до, скажем, до полуночи.
Алла кивнула, склонилась над планшетом и начала что-то нажимать. Её влажные волосы упали вперёд, почти касаясь моего плеча, и я снова уловил этот запах — свежий, цветочный. Она провела пальцем по экрану, выбирая дату, потом время, и наконец повернула планшет ко мне.
— Вот, возьмите. — её голос прозвучал мягко, почти интимно, как будто мы были старыми знакомыми, а не следователем и свидетелем. — Вот тут можно перематывать. — она показала на ползунок внизу экрана и тут же добавила чуть виновато: — Только тут я не знаю, как выбрать только одну камеру. По-моему, тут сразу все показывает. Муж настраивал, а я так и не разобралась толком.
Я взял планшет из её рук и наши пальцы на секунду соприкоснулись — её кожа была тёплой и чуть влажной после душа.
— Ничего страшного, — ответил я, вглядываясь в экран. — Разберусь.
Алла ничего не сказала. Вместо ответа она выдохнула — тихо, почти неслышно, но я почувствовал этот выдох. Тёплый, нежный, коснувшийся моего уха и шеи и заставивший кожу покрыться мурашками.
Я замер на секунду, пережидая эту приятную волну. Она тем временем сидела всё так же близко, её плечо почти касалось моего, и я слышал её ровное, спокойное дыхание.
Стиснув челюсти и отгоняя пошлые мысли, я сосредоточился на экране.
Сетка из десятка окошек мешала, но я быстро нашёл нужное — ту самую камеру над забором. Оно было маленьким, но я мог увеличить его, разведя пальцы. Качество позволяло — картинка оставалась чёткой, без пикселей.
Поставив ползунок на двенадцать часов дня, я нажал воспроизведение, и на экране тут же замелькали кадры: пустая дорога, кусок забора Убойновых и ветки дерева, качающиеся от ветра.
Я смотрел внимательно, не отвлекаясь, и краем глаза замечал, что Алла тоже смотрит.
Её взгляд был устремлён на экран, но я чувствовал, что она наблюдает и за мной. И это давило, отвлекало, из-за того что перед глазами то и дело снова всплывало: как она наклоняется за халатиком, как раздвигаются её ягодицы, открывая влажные половые губы и ту другую тёмную, мокрую дырочку, блестящую после душа.
