Я моргнул, прогоняя очередное наваждение, но оно вернулось — ещё ярче, ещё навязчивее. Член предательски дёрнулся в брюках, наливаясь кровью, и я почувствовал, как он упирается в ткань, требуя свободы.

Чёрт… только не сейчас.

Я снова стиснул челюсти и снова заставил себя смотреть на экран, где отображалась пустая дорога, забор и дурацкие ветки.

И поверх этой однообразной и скучной картинки перед глазами появлялась другая, более завораживающая: поверх записей с камер я видел её тело — эту идеальную попку, этот аккуратный треугольник волос, эти сладкие сосочки, смотрящие прямо на меня и просящиеся в рот.

Алла рядом чуть пошевелилась, поправляя край халата, и от этого движения её бедро на мгновение прижалось к моему, и новая горячая, прям обжигающая волна тут же прошла по позвоночнику вниз, прямо в пах.

Лапин, возьми себя в руки! Ты же следователь, а не подросток! Ты не можешь позволить себе отложить просмотр! Каждая минута может быть на вес золота!

Я глубоко вдохнул, медленно выдохнул, перевёл взгляд строго на экран и усилием воли заставил себя сосредоточиться на записи.

Промотал вперёд, к трём часам дня. Ничего. Пусто. В четыре — тоже. В пять — какая-то машина проехала вдалеке, но не свернула к дому Убойновых. Я продолжал перематывать, ускоряя воспроизведение, и чувствовал, как напряжение внутри растёт. Алла по-прежнему молчала, только её дыхание оставалось ровным и тёплым где-то у моего плеча.

Я уже начал думать, что записи бесполезны, как вдруг… на девятом часу в углу кадра что-то мелькнуло.

Нажал на паузу, отмотал чуть назад и снова запустил воспроизведение. Через несколько секунд на экране, в самом низу, у края объектива, появилась тонкая чёрная лапка. Потом вторая. А затем в кадр вполз он — большой паук и, деловито перебирая лапами, уселся прямо по центру объектива, закрывая собой почти весь обзор.

— Твою мать, — пробормотал я себе под нос, забывшись.

Алла рядом тихо хмыкнула.

Паук нагло сидел дальше, раскинув свои лапки. Его брюхо занимало добрую половину кадра, и я видел чуть ли не каждую ворсинку, каждое движение его челюстей, но то, что происходило за ним, превратилось в размытое пятно.

Я напряг зрение, пытаясь разобрать хоть что-то. Сквозь лапы и брюхо, на грани видимости, можно было различить, как к дому Убойновых подъезжала машина. Легковушка или, может, небольшой кроссовер — из-за проклятого паука было не разобрать, виднелся лишь темный, едва различимый силуэт.

Что за бред? — пронеслось в голове, и я глянул на время. — Девять часов две минуты. Почти точь-в-точь то время, когда, по словам Евгения, он вернулся домой.

Машина остановилась у края кадра — там, где, по моим прикидкам, должны были быть ворота, затем из неё кто-то вышел. Тёмная фигура — не разобрать ни роста, ни комплекции, ни пола.

Паук неожиданно переполз чуть левее, на мгновение открыв кусочек кадра, но тут же вернулся обратно, будто специально издеваясь.

Фигура в этот момент уже скрылась за забором.

И не прошло и минуты, как машина развернулась и уехала, а та неизвестная фигура, прошедшая к дому, там и осталась в нём. Номеров автомобиля, разумеется, видно не было. Как и марки. Как и лица водителя.

Глядя на экран, на котором так и продолжал красоваться паук, я длинно, грязно и прям с чувством мысленно выругался. Вслух же только сжал челюсти и сделал глубокий вдох.

Ладно… спокойно, Лапин… Просто зафиксируй и всё.

Поставив на паузу, я отмотал назад и просмотрел этот момент ещё раз: паук, машина, фигура, разворот, отъезд. Всё то же самое. Никаких новых деталей.

Я чертыхнулся про себя ещё раз и сделал мысленную пометку: «21:02. Неустановленное ТС подъехало к дому, далее неизвестный/возможно, муж пропавшей, вышел, и через короткое время ТС уехало. Запись практически нечитаема из-за помехи в виде паука».

Звучало как анекдот. Но это было всё, что у меня есть, во всяком случае пока.

Так-так… — задумался я. — Если это муж пропавшей, то почему он приехал как пассажир? — закрыв глаза, я начал прокручивать события от момента, как мы приехали, до того, как я вызвал криминалистов. Воспоминания услужливо подкинули информацию об отсутствии автомобиля у дома Убойновых, после чего я заключил: — Значит, он вызвал такси или его подвёз друг или кто-то с работы.

Я перевёл взгляд на Аллу.

Она сидела всё так же близко, чуть наклонившись к экрану, и смотрела на застывшего паука с лёгким, почти детским любопытством.

— Надо же, — тихо сказала она. — Какая неприятность. К тому же в такой важный момент. — она помолчала немного и затем со смешком добавила: — Надеюсь, он потом не полез в дом.

Я ничего не ответил, просто снова нажал на воспроизведение и продолжил смотреть. Алла тоже осталась сидеть рядом, и её тёплое дыхание по-прежнему касалось моей шеи. Я чувствовал его кожей, чувствовал её близость всем телом, но заставлял себя не отвлекаться.

Запись тем временем шла дальше.

Паук ещё какое-то время сидел на объективе, лениво перебирая лапами, потом наконец сполз куда-то вниз и скрылся из кадра. Но к тому моменту на дороге уже было пусто. Я промотал дальше, до полуночи. Ничего. Только ветки качаются от ветра да виднеются редкие отсветы фар от машин, проезжающих по дальней улице.

Я выдохнул и потёр переносицу. Пусто. Абсолютно пусто. Я чуть откинулся назад, разминая затёкшую шею. Алла по-прежнему сидела рядом, закинув ногу на ногу. Тёмно-синий шёлк халата скользнул по её бедру, открывая край колена. Я тут же отвёл взгляд и снова уставился в планшет.

Надо бы глянуть и другие дни. Вдруг раньше что-то было, — подумал я и принялся перематывать архив на вчерашний день, потом на позавчерашний.

Дорога. Забор. Ветки. Снова дорога. Снова забор. Снова никого.

Я ускорял воспроизведение до максимума, и время на экране бежало вперёд с бешеной скоростью, но картинка оставалась всё той же: пустой и безжизненной. Разочарование нарастало, и я уже собирался захлопнуть чехол и вернуть планшет, как вдруг мой взгляд упал на нижний ряд окошек.

Гостиная и спальня Аллы. Раньше я их почти не замечал — просто мелькали где-то на периферии, пока я сосредоточенно вглядывался в мутный проезд к дому Убойновых.

Однако кое-что привлекло моё внимание.

Картинка оставалась мелкой, детали размывались, но общую картину разобрать было можно. Алла, всё в том же шёлковом халате, что и сейчас был на ней, прошла через спальню к двери — очевидно, услышав звонок, — и вышла в коридор.

Я перевёл взгляд на окошко с гостиной, в которой Алла появилась через несколько секунд. Она прошла к входной двери, открыла её и впустила мужчину.

Я тут же вгляделся, пытаясь разобрать детали.

Мужчина был высоким — на полголовы выше Аллы, а она сама была не из мелких. Широкие плечи, мощная шея, короткая стрижка. Одет в тёмные джинсы и светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Лицо было видно плохо — камера висела под потолком и снимала сверху, да и освещение в гостиной было приглушённым. Но даже так я разглядел тяжёлую челюсть, тёмные брови и короткую, аккуратную бороду. На вид ему было лет тридцать пять — сорок.

Муж? — мелькнула мысль, но я тут же отмёл её. Нет, вряд ли. Алла ведь говорила, что Герман Александрович в отъезде уже неделю. Да и встречала она этого человека скорее как… дорогого и желанного гостя.

На экране Алла и мужчина обнялись — коротко, но тепло, явно не в первый раз. Он что-то сказал, она рассмеялась и, взяв его за руку, повела в гостиную. Движения у неё были лёгкие, игривые — совсем не такие, как сейчас, когда она сидела рядом со мной, прямая, собранная, однако уже явно начинающая скучать.

Там, на записи, она была совершенно другой. Более живой, что ли. И более свободной.

Она усадила его на диван — не просто указала рукой, а именно усадила, чуть подтолкнув в грудь в игровом жесте. Он сел, откинувшись на спинку, расставив широко ноги, а она отошла на шаг, повернулась к нему спиной и резко, но в то же время грациозно скинула халат, под которым оказалось кричащее о сексуальности чёрное кружевное бельё.