– Заходите, – раздался голос шефа, когда я постучал в дверь.

– Вызывали?

– Скорее, приглашал, – Феоктист Эдуардович подал мне руку, одновременно указывая на сидящего на стуле гостя. – Мой старый добрый друг и в чём-то даже родственник, Мореманов Пётр Павлович. Прошу любить и жаловать. А это Александр Грин, наш новый искусствовед.

– Так мы встречались, в Феодосии, – без улыбки напомнил тот, также протягивая мне широкую ладонь. – Можно просто Батька.

– Да, – кивнул я, – встречались, но представлены не были. Так чем могу быть полезен?

На этот раз высокий бородач был одет в свободный свитер и чёрные джинсы, бородатое лицо его казалось властным, тяжёлые седоватые кудри словно выкованы из нечищеного серебра, а в уголках губ блуждала насмешка.

– Александр, мы тут слегка… не сошлись во мнении с вашим уважаемым начальством. Так вот, не могли бы вы послужить арбитром в нашем споре?

– Пожалуйста, но смотря о чём речь.

– Я настаивал в разговоре, что у меня в музее лучший специалист по истории искусств за все эти годы, – торопливо пояснил шеф, – а наш гость…

– Предлагает небольшую игру, – перехватил инициативу Мореманов, разворачивая ко мне директорский ноутбук. – Взгляни, что ты можешь рассказать об этом полотне?

На экране красовалась репродукция картины «Прощание Пушкина с морем».

– Ну, не слишком много. Впрочем, эта вещь имеет свою историю, – уверенно начал я, не совсем понимая, к чему всё идёт. – Мы видим великого поэта Александра Сергеевича Пушкина на камнях, во время шторма. Пушкин был в Крыму и любил его. Якобы именно в тот момент, что изображён на картине, он сочиняет свои бессмертные строки: «Прощай, свободная стихия…» Что и послужило вариантом названия, но…

– Мы всё внимание…

– Но многие спорят, где именно находится то самое место.

– Гурзуф, – охотно подсказал наш гость. – Продолжай, парень, ты нас заинтриговал.

– Так вот, к сожалению, «Прощание с морем» часто приписывают кисти одного Репина, хотя по факту у этой картины два автора. Бушующие волны писал старый Иван Айвазовский, а достаточно молодой в те годы Илья Ефимович, как он сам выражался, лишь «намалевал Пушкина». Меж тем картина имела успех. Тем более что Айвазовский лично два или три раза пересекался с Пушкиным, а после его трагической дуэли всей семьёй помогал его вдове.

– Весьма неплохо, Грин, весьма, – ободряюще подмигнул мне шеф.

– Хотя известны ещё четыре картины самого Айвазовского, изображающего всё того же поэта на берегу моря. Но увы, они непопулярны. Всё-таки великий пейзажист не очень хорошо изображал людей. А Репин – это Репин! Он в пейзаже не очень, но человека рисовал невероятно! Не только внешность, но и саму суть души.

– Я выиграл, он всё знает! – Феоктист Эдуардович полез в ящик стола за вином.

– Погоди, братишка, – задумчиво поглаживая бороду, любитель азартных игр остановил его одним взглядом. – Всё это очень познавательно, но, может быть, просто прочитано и выучено. Теперь вопрос! Молодой человек, а способен ли ты, глядя на картину, сказать, что лежит на дне?

Вот тут он меня поймал. Что там на дне?! Да что угодно! Камни, песок, ракушки…

Всё-таки нас учили разбираться в том, что конкретно изображено на картине или рисунке, обязывали знать причины и поводы, из-за которых то или иное произведение искусства создано именно таким, а не иным. В конце концов, иногда даже тому, что «хотел сказать автор». Но не более!

История искусств – достаточно точная наука. В ней может изменяться оценка, например, греки и римляне восхищались культом человеческого тела, а в мрачное Средневековье эти скульптуры варварски разбивались церковниками как символы язычества и греха.

До начала двадцатого века женщинам на картинах запрещалось рисовать волосы в неподобающих местах. Революционные матросы выкалывали штыками глаза царя Николая на портретах Валентина Серова: «Смотрит, собака, будто живой!» Много чего страшного диктовали политика, вера и общественное мнение. Но всё это можно и нужно учить! А как знать то, чего нет в книгах? Каким образом…

– Минуту, – опомнился я, когда поникший Феоктист Эдуардович уже убирал бутылку обратно. – «Прощание с морем». Прощание! Что люди, приехавшие на море, делают на прощание? Кидают монетку! Допустим, и Александр Сергеевич тоже мог бы…

Мореманов впервые улыбнулся, хмыкнул и выложил из кармана медный царский пятак.

– А он выиграл, – второй раз и теми же словами похвалили меня.

– Грин, спасибо и вы свободны, – важно кивнул мне директор, довольный, как сибирский кот, угнавший с молокозавода цистерну сметаны. – Нам удалось отстоять честь «Херсонеса», в очередной раз подтвердив наши права на сокровища «Дочери Посейдона», которые кое-кто, не будем указывать пальцем, вновь пытался зажилить…

– Это действительно та самая монета, которую Пушкин бросил в море, – не обращая ровно никакого внимания на речи моего шефа, бородатый Батька встал и протянул мне пятак. – Он не был богат, такие поэты редко швыряются золотом или серебром. Но возьми это на память. Я умею проигрывать.

Разумеется, отказываться было глупо. Я поблагодарил, взял и зажал монету в кулаке. Уточнил, есть ли ещё ко мне вопросы, и, получив ответ: «Спасибо, больше ничего», откланялся.

– Будут проблемы – брось пятак в море! Чем смогу, помогу, – донеслось мне вслед через дверь.

Кстати, не уверен, действительно ли кто-то это сказал или мой мозг сам на эйфории решил продолжать упоительные морские сказки. Рисковать блужданиями не улыбалось ни разу, поэтому считалочка мне в помощь, и вот за поворотом знакомый коридор наших комнат с открытым выходом в сад. Там я застал одного лишь усталого Земнова, сидящего за ноутбуком. Светлана уже ушла к себе, у неё полно бумажной работы, а где шляется Денисыч, никогда не знает никто, даже он сам.

– Покажи, – по ходу моего рассказа сразу заинтересовался великан. Пятак на его ладони выглядел как копейка на лопате. – Что ж, это оригинал, тут не поспоришь. Судя по состоянию монеты, она долгие годы пролежала в морской воде, подвергалась щадящей чистке и в целом выглядит достойно. На антикварных торгах можно получить несколько тысяч рублей. И ровно вдвое больше тысяч в евро, если ты докажешь, что она принадлежала именно Пушкину.

– Вряд ли это возможно…

– Вряд ли, – согласился Герман. – Друг мой, я бы посоветовал тебе сохранить этот пятак как память. И что там на прощанье тебе послышалось?

– Брось его в море – помогу, чем смогу, – повторил я. – Но ни за что не ручаюсь, мало ли…

– Тем более сохрани, – уверенно повёл бровями наш специалист по металлам и мрамору. – У нас здесь хорошая зарплата, плюс премии, мы не платим за еду и кров. Ты не беден. Не продавай эту вещицу.

Я согласился. Хотя, если честно, и не собирался ни разу. У меня ещё никогда не было собственной антикварной монеты девятнадцатого века, а уж тем более, возможно, принадлежавшей великому русскому поэту. Как говорили древние, а с ними особо не поспоришь, аlterutrum[66].

Пока мой здоровенный друг продолжал рассуждать о тонкостях в диагностике и оценке самых простеньких монет, начиная с древнегреческого серебра и вплоть до золотых червонцев советской власти, я, несколько подутомившись поднимающейся жарой, вдруг поймал себя на том, что, кажется, начинаю засыпать прямо за столом. Ну то есть мы продолжали беседу, а тем не менее…

Наш сад начала затапливать вода. Все выбежали из помещения наружу. Директор кричал в голос и куда-то исчез. Гребнева вышла из своей комнаты по колено в воде, задрав подол едва ли не до подбородка и коленом толкая впереди себя надувную лодку.

Я кинулся ей на помощь, но сзади на моих плечах повис верещащий Денисыч. Скинуть его не было никакой возможности, пришлось тащить на себе. Герман что-то кричал, но его голос тонул в грохоте волн, разбивающихся об ограду нашего сада.

Мне удалось помочь Светлане влезть в лодку. Мимо проплыли два довольных собой добермана, брызгаясь и фыркая, как два чёрно-оранжевых дельфина. Вот уж кто-кто, а эта парочка явно наслаждалась потопом. Причём их хозяйки нигде видно не было, но наверняка Мила Эдуардовна уже летела отсюда куда подальше на голубом вертолёте МЧС.