– Бро, а ты знаешь, почему Голицын, аристократ именитейшего рода, ведущего отсчёт аж от литовских Гедиминов, всегда носил простую чёрную папаху? Не канотье, не цилиндр, не котелок, а?

– Ну, допустим, у него мёрзла голова во всех подземных тоннелях?

– А фигу! Так вот, этот князь успел повоевать на Кавказе и даже взял в плен какого-то там знатного черкеса. И тот в благодарность за жизнь отдал ему свой головной убор, сказав, что именно эта папаха приносит удачу! Голицын носил её во все времена и считал счастливой. Как тебе, бро?

– Круто!

Ровно через пятнадцать минут мы с Диней навытяжку ждали в саду явления Светланы Гребневой. Она заявилась шикарно одетой в длинное трикотажное платье с разрезом, тончайшее бельё, босоножки на каблуке плюс идеальный подбор украшений, высокая причёска. Аура откровенной сексуальности побивала все мыслимые уровни и режимы. Если были бы приборы для измерения этой темы, то их бы уже стопроцентно закоротило или зашкалило.

И да, разумеется, она опоздала на полчаса, как и любая красивая женщина. Стыдить, упрекать, воспитывать её за это можно ровно с тем же успехом, что обвинять айсберг в неспровоцированной атаке на «Титаник». Она просто не поймёт, примите это как данность и не брыкайтесь. В конце концов, есть миллионы прекрасных дам, которые тратят на сборы ещё больше времени…

– Итак, я созвонилась с Милой. Не спрашивайте, чего мне это стоило и чем я пожертвовала ради этой авантюры, – Гребнева сложила руки перед грудью в умоляющем жесте и страдальчески изогнула бровки, – но она согласилась доставить нас до места и вернёт по первому же сигналу. Кстати, Александр…

– Да? – с надеждой обернулся я.

– Как вы смотрите на попытки ввести в России школьный учебник «Основы семейного воспитания», которые написали монахини, ни разу не выходившие замуж?

– А они что-то знают о семье?

– Вот и я о том же! А диктат мужчин, законодательно устанавливающих на государственном уровне количество детей, которых ОБЯЗАНА родить каждая женщина?

– Так ведь нет же такого.

– Пока нет.

– Это вы к чему?

– Ах, забудьте…

Впервые на моей памяти Гребнева проявила интерес к реалиям современной жизни. До этого я был абсолютно уверен, что ничего, кроме древнегреческих ваз в красном или чёрном, её попросту не интересует. Да и никто из наших особо в политику страны не лез.

Как я понимаю, они все дружно встали за возвращение Крыма в родные пенаты, это да! Но не более. Ребята всегда были аполитичны, никто не рвался ни в одну партию. Даже если гипотетически представить хоть того же Земнова – какой из него ЛДПРовец? Да он один в порыве патриотизма загасит половину оппонентов! Пускать его в армию тем более нельзя, он способен без приказа раздолбать треть стран НАТО. Уж тех же прибалтийских тигров – на раз!

Гребневу куда? В феминистки, в международные сообщества защиты прав женщин? Так в нашей Госдуме это по-любому не прокатит. У них там скрепы! А мнение самих женщин о карьере, семье, детях, праве на «моё тело – моё дело» – идёт лесом и степью…

Ну или Денисыч: его-то куда? Открывать партию единоверцев в защиту прав запойных алкоголиков? Пусть даже да. Но стоит ему получить хоть одно кресло в правительстве, и за пару месяцев он споит там всех! Ни одно решение не будет приниматься без алкашки. Хотя глядя на то, что они принимают по трезвому, тоже набегает много вопросов.

Но в конце концов мы собрались и прошли вслед за Светланой. Недалеко, потому что в коридоре вдруг резко похолодало, и я понял, что мы уже не в «Херсонесе»…

– Что они задумали?

– Понятия не имею. Такое впечатление, что они решились на самоубийство.

– В смысле, дорогой?

– Ну, я в том плане, что князь Голицын и при жизни был не самым приятным в общении человеком. Русские извозчики прозвали его «дикий барин», а татары вообще называли «сумасшедший лев». Думаешь, за хороший характер и добрый нрав?

– Тем более не понимаю. У них остался последний искусствовед, а они опять суют его с головой в такое дерьмо?

– Не выражайся.

– Почему тебе можно, а мне нельзя?

– Потому что князь Голицын – реально культовая личность для всего Крыма, и что бы он ни творил, ему оно прощается по факту обретённых заслуг.

– Вроде того, что он пытался споить всю Россию?

– Он продавал шампанское, выигравшее все конкурсы за рубежом, в Санкт-Петербурге за смешную цену в двадцать пять копеек! Из которых только десять стоила одна бутылка! Как тебе такой Илон Маск?

– Ну, ранее крымским вином занимались греки и генуэзцы, знаменитый дюк де Ришельё, потом ещё граф Воронцов и…

– Я в курсе, но это не ответ на мой вопрос. Можно признать Голицына полным психом, но учитывая, что речь о представителе древнейшего княжеского рода Руси, то придётся назвать его… э-э-э… большим оригиналом!

– Ох уж вы, мужчины…

– Речь не о нас. А о том, зачем этим двоим понадобилось тащить с собою Грина?

– Возможно, они рассчитывают на его помощь?

– Как история искусств связана с виноделием?

– Скорее всего, никак.

– Вот именно, шах и мат!

– Но что, если этот Грин считает иначе?

– Мать твою…

– Что, что? А ну, повтори!

– Кхм, я закашлялся, дорогая…

– Не более?

– Нетъ, нетъ, нетъ…

…Коридор изменился в доли секунды: только что мы были в родном музее, но вот над нами взвились сводчатые бетонные потолки, а стены раздвинулись на несколько метров. Горели неяркие лампы, воздух был сыр, в глубоких, зарешеченных нишах рядами лежали бутылки тёмного стекла, покрытые вековой пылью. Большинство названий на табличках ровно ничего мне говорили: «Марсала Флорио», «Херес-де-ла-Фронтера», «Мускатель Виуда де Роберт», впрочем, как и другие, зато даты розлива впечатляли – тот же «Херес-де-ла-Фронтера» от тысяча семьсот семьдесят пятого года…

Светлана спокойно оглядывалась по сторонам, а Денисыч, не скрывая слёз искреннего восторга и священного умиления, упал на колени прямо посреди длинного коридора, от края до края заставленного тысячами сосудов коллекционного вина. Кроме нас троих, тут никого не было, хотя камеры слежения стояли под потолком, так что одни мы будем недолго. Если, конечно, сестра шефа не подшаманит и тут, как она умеет…

– Каков план действий? – быстро уточнил я.

– Если этот дурачок не будет оборачиваться ещё хотя бы пятнадцать минут, мы успеем… – томно прошептала Гребнева, но Диня тут же вскочил на ноги, ринувшись к нам:

– Кто-то идёт! Я его слышу! Нюхом чую! На грани подсознания!

А я вдруг почему-то вспомнил, что в прошлый раз мне пришлось силой утаскивать его из аналогичных винных подвалов старого Коктебеля, где он без малейшего смущения пытался спереть пару-тройку коллекционных вин. Но тут, нате вам, наоборот, опомнился, резко став поборником закона и справедливости. С чего бы такое вдруг?

– Слушай, я хотел спросить, а вот… – но появление в конце коридора чёрной фигуры отвлекло моё внимание и заставило кардинально поменять приоритеты. На меня бодро шёл, плыл, летел призрак князя Голицына.

Я успел посмотреть в сети Яндекса его фотографии и те немногие картины, изображавшие величайшего винодела России девятнадцатого – двадцатого века. Массивное телосложение, рост под два метра, толстый крестьянский армяк, седая борода, высокая папаха, грозный взгляд под насупленными бровями. И да, он по-любому выглядел именно как лев, полностью соответствуя своему имени. Вот только сапоги его не касались пола и звука шагов не было слышно…

– Чего уставился? – рявкнул он, становясь напротив меня. – Кто таков?