Сложнее — потому что её нужно было признать официально.

— Список «узлов», — сказал я Талю. — Перечисли.

Он, не глядя в бумагу, загнул пальцы:

— Восточная застава — Кари. Южная — Лена. Каменоломня — мастер. Кухня — повариха. Конюшня — твой любимый мальчишка, — он скривился, — потому что он всё равно везде нос суёт.

Плюс Элленштейны — как внешний глаз. И, видимо, храмовый Марэн — тоже узел, нравится ему или нет.

— Не нравится, — буркнул тот. — Но да.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь делаем так:

Любая странность — от волков, от своих, от соседей — сначала летит в ближайший узел. Узел решает: «фигня, жить можно» или «это идёт наверх».

Мы в узле узла, — я махнул вокруг, — собираем всё это и решаем, что показывать храму и короне, а что — сами разгребём.

— То есть ты строишь… — Таль поискал слово, — неофициальную службу наблюдения?

— Я строю систему раннего мата, — поправил я. — Чтобы ругаться начинали не тогда, когда по стенам уже кровь.

— У тебя всё сводится к мату, — устало заметила Элия.

— Это универсальный язык боли, — пожал я плечами.

Первый «сбор странностей» произошёл через неделю.

Мы ещё даже не успели нормально всем объяснить, что я от них хочу.

— У ворот какой‑то тип, — сообщил страж. — Говорит, от Нордвальдов. С бумажкой.

Тип оказался юным писаришкой с аккуратным лицом и ссутулившимися плечами человека, которого послали на неприятное поручение.

— Дом Нордвальдов, — представился он, — просит Дом Райхеров предоставить перечень людей, желающих добровольно перейти под наше покровительство, в соответствии с пунктом…

— Стоп, — поднял руку я. — Уже интересно.

Я взял бумагу. Прочитал.

Текст был хитрый: ссылался на договор, которого у него в руках не было, говорил про «взаимовыгодный обмен рабочей силой» и «упорядочивание людских потоков».

— «Людские потоки», — вслух повторила повариха, заглянув мне через плечо. — Сейчас кого‑нибудь точно вырвет.

— Уже, — тихо сказал Кари.

Я выдержал паузу, потом посмотрел на писаришку.

— Скажи своему Дому, — спокойно произнёс, — что у нас реестр тех, кто хочет уйти, ведётся.

И что по договору мы не обязаны предоставлять его по первому требованию. Каждый, кто захочет уйти, сам придёт к вам с нашей подписью.

Если они настаивают — пусть пришлют официальный запрос, с копией договора и подписью старшего. Мы его рассмотрим. В присутствии храма.

Юноша побледнел. Такой реакции явно не ожидал.

— Я… я только передам, — заикнулся.

— Обязательно, — кивнул Марэн, выходя вперёд в белом плаще. — И добавь: храм тоже хотел бы видеть текст этого запроса.

Он улыбнулся вежливо. — Для архива.

Парень кивнул ещё раз и почти убежал.

— Ты его напугал, — заметила Элия.

— Я ему просто напомнил, что у него над плечом не только волчья пасть, но и храмовый глаз, — ответил я. — Пусть учится жить в новом мире.

Вечером мы провели первое чтение.

Народ пришёл не весь, конечно. Но зал наполовину заполнился: стражи, повара, ребята со двора, пара мастеровых, даже двое крестьян с ближайших полей.

— Сегодня, — сказал я, стоя у стола с развернутым свитком, — читаем не всё. Только то, что касается вас лично.

Пункты про поля мы обсудим с теми, кто на них работает. Пункты про заставы — с теми, кто на них стоит. Сейчас — про людей.

Я прочёл вслух:

— «Работа по погашению долгов не может осуществляться без письменного или засвидетельствованного согласия самого человека и не превращает его в собственность кредитора».

Пауза.

— Перевожу, — сказал я. — Никто не может вас «отдать за долги», как мешок.

Если кто‑то скажет: «ты идёшь работать туда‑то, потому что Дом должен», — у вас есть право спросить: «где бумага, где моя подпись, кто свидетель».

Если всего этого нет — это нарушение договора. И нашего, и их.

— А если у нас долгов нет, — раздался голос из толпы, — но начальство всё равно говорит «надо»?

— Тогда это внутренний разговор, — вмешалась бордовая. — И у нас на это другие рычаги. Но под видом «долга» — нет.

— А если мы сами согласились, — спросила девушка с обмотанной рукой, — а потом поняли, что нас дурят?

— Тогда, — ответил Марэн, — придётся разбираться отдельно. Храму. Дому.

Он посмотрел в зал. — Но важная разница: теперь у вас хотя бы есть точка, к которой можно придти и сказать: «меня дурят». Раньше вы даже этого назвать не могли.

Кто‑то хмыкнул. Кто‑то нахмурился.

— А вот это, — я ткнул в следующую строку, — про браки.

Я снова прочитал вслух.

— «Брачные союзы с участием наследницы не могут быть предметом прямых условий договора…»

— А мы‑то тут при чём, — буркнул один из стражей. — Нас в жёны всё равно никто не берёт.

Смех.

— Вы тут при том, — ответила Элия, неожиданно встав, — что если завтра кто‑то придёт и скажет: «девку твою отдаём туда‑то, по договору», — вы будете знать, что это ложь.

Никто не может ссылаться на эту бумагу, чтобы толкнуть человека в постель ради выгоды.

Смех стих.

— Это защищает не только меня, — продолжила она. — Любую. Даже ту, кто никогда в жизни не зайдёт в этот зал.

Мне понравилось, как она это сказала. Без пафоса. Как факт.

— Дальше будет сложнее, — признался я. — Есть пункты, которые вам не понравятся. Про поля. Про тракты. Про то, что мы всё равно будем тянуть Нордвальдов частично.

Но лучше знать, откуда у тебя течёт, чем удивляться, когда пол по щиколотку в воде.

— А если нам не понравится слишком сильно? — спросил молодой голос.

— Тогда, — ответил я, — у вас есть два пути:

а) ругаться между собой на кухне, как раньше;

б) приходить в зал, в храм, на заставу и требовать изменений.

В первом случае — ничего не изменится. Во втором — может быть больно, но хотя бы не тихо.

После чтения ко мне подошёл мальчишка‑конюх.

Тот самый, который помогает седому стражу с тряпками.

— Слушай, — сказал, мнущись. — А можно… ну… чтобы я тоже иногда… записывал, что люди говорят?

— Можно, — ответил я. — Только не в тайне.

Я прищурился. — Ты хочешь быть глазами или ушами?

Он смутился.

— Ушами, наверное, — признался. — Они со мной всё равно болтают. А грамоте я потихоньку учусь, повариха на кухне мне буквы показывает, когда время есть.

— Тогда будешь узлом, — сказал я.

— Кем? — не понял он.

— Человеком, через которого странные вещи доходят до башни, — объяснил я. — Но одно условие: ты ничего не переписываешь тайком. Если что‑то важное — говоришь тем, кого это касается, что ты это поднимешь наверх.

— А если они скажут: «не смей»? — спросил он.

— Тогда, — вмешался Кари, проходя мимо, — вспоминай наши тряпки. «Если нас продадут после этого — это будет их выбор, а не наше молчание».

Он хлопнул парня по плечу. — Лучше, чтобы тебя ненавидели за то, что ты не дал их втихую слить, чем любили за то, что ты молча смотрел.

Парень кивнул. Сердце у него билось так громко, что я почти слышал.

В эту же неделю мы впервые увидели, как работает «внешняя сеть».

От Элленштейнов пришёл короткий, сухой свиток.

«После подписания договора Нордвальды стали чаще посылать к нам «советников по порядку» с намёками на «общие стандарты». Пока отшиваем. Но тон стал другой: говорят, что раз теперь у них на севере «особый статус», то и остальные малые Дома должны подравняться.

Э.».

Я показал письмо Марэну.

— Предсказуемо, — сказал он. — Вкус крови пришёлся по нраву.

— Но теперь, — кивнул я, — у нас есть свидетельство, что они используют договор как дубину не только против нас.

— Ты хочешь приложить это к нашему делу? — уточнил он.

— Хочу, — ответил я. — Пусть в храме и короне видят, что разговор был не только про «бедных Райхеров». Это штука шире.

Он усмехнулся:

— Ты всё больше думаешь как архивариус.

— А ты всё меньше — как беспристрастный свидетель, — парировал я.