Писарь поднял руку.

— Давайте зафиксируем, — сказал он. —

Вариант, который сейчас лежит на столе:

— А: полное вхождение Дома Райхеров в Дом Нордвальдов, ликвидация статуса меньшего Дома;

— В: частичное перераспределение земель и обязанностей при сохранении Дома Райхеров, совместная ответственность.

Храм склоняется к В. Дом Нордвальдов — к А. Дом Райхеров — к В.

— Корона? — тихо спросила Элия, глядя на него.

Он улыбнулся. Профессиональной улыбкой человека, у которого нет личного мнения.

— Корона выскажет решение позже, — произнёс он. — На основе протокола.

— То есть вас устроит любое, — не выдержал Кари из задних рядов. Я даже не заметил, как он проскользнул в зал.

— Нас устроит то, что уменьшит риски для короны и казны, — честно сказал писарь. — Не больше, не меньше.

— Тогда давай считать риски, — предложил я. — Вслух.

Он чуть удивился. Писари не любят, когда их театр вытаскивают на центральную сцену.

— Хорошо, — медленно произнёс он. — Попробуем.

Это был самый странный кусок «суда».

Я, королевский писарь и Марэн считали.

— Вариант А, — начал я, — отдаёт Дому Нордвальдов весь контроль над севером. Если через пять лет они решат, что им мало… — я развёл руками, — у короны не будет альтернативных точек опоры. Все малые — растворены.

— Вариант В, — подхватил Марэн, — сохраняет меньший Дом, который напрямую обязан и храму, и короне. Это неудобно. Это нужно смотреть. Но это и страховка: если Нордвальды начнут чудить, можно будет надавить через нас.

— При А корона получает плюс стабильности на ближайшие пару лет, — подсчитал вслух писарь. — При В — больше управленческой работы, но и больше рычагов.

А как насчёт денег?

Мастер каменоломни оживился.

— Если они всё заберут, — сказал, кивая на волков, — они же будут и собирать. И отдавать столько, сколько захотят. Вы это знаете.

Если мы останемся, — он стукнул кулаком по столу, — вы хотя бы будете видеть, сколько мы вам сами не досчитали.

Писарь задумчиво повёл пером по полям.

— Ничего себе адвокат из камня, — пробормотал я.

— Я просто семь лет смотрю на их фуры, — отрезал мастер. — И на наши.

— Итого, — подвёл писарь, — риск для казны при полном вхождении… — он делал какие‑то свои пометки, — выше, чем кажется. Слишком много доверия к одному Дому. При сохранении Райхеров риск… — ещё черта, — в нестабильности, но… — пауза, — управляемой.

Он поднял взгляд на младшего Нордвальда:

— Корона не любит, когда кто‑то один держит за горло весь север.

Тот улыбнулся. Но уже иначе. С лёгким оттенком хищной собранности.

— Корона, — тихо сказал он, — не любит, когда кто‑то ставит её перед ультиматумом. Верно?

Писарь пожал плечами.

— Корона любит выбор, — ответил. — А вы сейчас принесли только один.

Вот тут я почувствовал, как Дом чуть‑чуть перевёл дух.

Не спасение. Но первый, тонкий, едва заметный сдвиг.

— Хорошо, — сказал младший. — Если так сильно всем нужен «выбор», давайте нарисуем ещё один.

Он подался вперёд.

— Мы готовы оставить вам, — он кивнул на Лотара, — башню. Имя. Маленький клин земли. Без опорных домов. Без застав. Без тракта. Вы будете Домом по названию. Жить под нашей защитой. Платить нам часть всего. Но принимать никаких решений.

— Дом‑карман, — хрипло усмехнулась бордовая. — Символ. Витрина. Пустая.

— В обмен, — продолжил он, игнорируя, — мы гарантируем, что никто из вас не будет продан. Ни в долги, ни в рабство. Что ваши люди не будут уводиться на наши земли без их согласия. Что наследница останется здесь. При условии, что любой её брак будет согласован с нами.

В зале моргнули сразу несколько человек. Слишком много условий в одном предложении.

— Это и есть ваш «ещё один выбор»? — спросил я. — «Фасад без стен»?

— Это реальный компромисс, — вмешался один из белых. — Лучше, чем полное поглощение.

Я повернулся к нему.

— Это реалистично для храма, — сказал. — Но не для людей, которые живут здесь.

Я махнул в сторону наших листов на стене. — Видите? Мы уже решили, чего не отдадим. Башню без решений — тоже.

Храмовый чуть нахмурился, разглядев надпись. До этого, кажется, просто не смотрел.

— Ты хочешь, — сказал младший, — оставить за собой и дом, и влияние, и заставы, и тракт… и при этом не нести ответственности?

— Я хочу оставить за нами дом, несколько домов поменьше, людей и право сказать «нет», — ответил я. — Ответственность — мы уже нести умеем. Нам нужно, чтобы она была записана по‑честному.

Элия поднялась.

Не резко. Медленно, но без дрожи.

— Дом Нордвальдов, — сказала она, — вы говорите «защита», как будто мы дети. Но именно ваша «защита» довела нас до того, что храм присылает сюда свидетеля, а корона — писаря.

Она не кричала. Просто говорила. Но зал чуть подался вперёд.

— Если бы вы действительно хотели нас защитить, — продолжила, — вы бы десять лет назад сказали: «хватит старых договоров, давайте перепишем». Вместо этого вы молча брали больше. Брали столько, что мы начали трещать.

Она кивнула на свитки. — Это всё ваши просьбы и наши подписи. Мы это признаём. А вы — признаёте?

Младший Нордвальд смотрел на неё, как на интересный, но всё ещё маленький огонь.

— Я признаю, — сказал он, — что взрослые платят за свои ошибки. Ваш Дом ошибался. Много. Долго. Сейчас вы хотите, чтобы за их цену платили другие.

— Нет, — спокойно ответила Элия. — Мы хотим платить сами. Но не своей жизнью.

Королевский писарь поднял глаза от протокола. Взгляд у него был усталый, но живой.

— Зафиксируем, — тихо сказал он. — «Дом Райхеров признаёт свою вину в прежних невыгодных договорах и просит изменить форму ответственности, а не снять её».

Белый храмовый отметил у себя что‑то на полях. Марэн молча смотрел на Элию, как на строку, которая вдруг стала толще в его личной сети.

— Прекрасные слова, — медленно произнёс младший. — Но жизнь не меняется от слов.

— Жизнь меняется от подписей, — вмешался я. — А они у нас на сегодня — в дефиците.

Я вытянул вперёд тонкий лист — наш внутренний.

— Вот, — сказал. — Все, кто здесь сидят с нашей стороны, уже подписались, под чем мы точно не соглашаемся. Башня без права решать — в этом списке. Так же, как продажа людей и опорных домов.

Я перевёл взгляд на королевского.

— Попросим протоколиста, — мягко добавил, — приложить к общему делу и этот лист. Как волю Дома. Не как закон. Но как границу, которую мы сами себе поставили.

Писарь медленно протянул руку.

— Покажите, — попросил.

Он читал недолго. Чернила — чёрные, подписи — кривые, но честные.

— Это не официальный документ, — сказал он. — Но… — прищурился, — это хорошая страховка для памяти.

Он поднял на нас глаза. — Я приложу его как «заявление Дома о пределе допустимого». Корона любит, когда кто‑то заранее пишет, до куда его можно гнуть.

— А дальше — вы всё равно согнёте, — буркнул мастер.

— Возможно, — не обиделся писарь. — Но не так легко сказать «они сами просили нас добить», когда тут вашей рукой написано обратное.

Младший Нордвальд прищурился.

— Вы слишком много даёте им, — сказал он писарю.

— Я даю себе меньше работы в будущем, — ответил тот. — Это разные вещи.

Кровь в этой главе всё равно должна была появиться. И она появилась. Не там, где я ждал.

— Тогда так, — сказал младший. — Если уж все так любят выбор, давайте устроим один прямо сейчас. Не на бумаге. На полу.

Он резко встал.

— Все, — громко проговорил он, — кто служит в заставе, на границе, в караулах — встаньте.

Люди поднялись неуверенно. Пятеро. Семеро. Десять. Ещё пара у дверей. Кари — среди них.

— Вы, — сказал Нордвальд, — те, кто реально ходит по снегу, когда господа пишут бумаги.

Он показал на нашу сторону. — Дом Райхеров предлагает вам остаться в Доме, который едва держится. Под общей опекой храма и короны.