— Звучит как инструкция по технике безопасности для электрика, — заметил я. — «Не лезь под напряжение без напарника».

— Ровно так, — серьёзно кивнула она. — Ты теперь часть наших печатей. Но это не значит, что печати имеют право таскать тебя, куда им вздумается. Пока мы платим по договорам, а не наоборот.

— Завидую твоей вере в иерархию, — вздохнул я. — Ладно, если что‑то почувствую, сначала скажу. Тебе, Талю, Хольгеру — по нарастающей конфликтности.

— Сначала — мне, — жёстко сказала Элия. — Потом — Талю. Хольгеру — только если будет пахнуть храмом.

Я поднял руки в примиряющем жесте.

— Как скажешь.

— Хорошо, — она ещё раз окинула взглядом комнату, будто проверяя, не забыли ли где запасного демона за шкафом. — Вода — в кувшине. Одеяло — в сундуке. Если будет слишком холодно — скажи. Башня дышит ночью, к утру здесь может стянуть.

— У нас офис тоже дышал, — пробормотал я. — Только там это называлось «экономим на отоплении».

— Я не знаю, что такое «офис», — напомнила она. — Но если это ещё одно слово для «место, где ты устаёшь и злишься», то у нас его много.

— Дом, — сказал я.

Она чуть вздрогнула, но ничего не ответила.

— Доброй ночи, дух, — добавила Элия уже у двери. — Постарайся… — она поискала выражение, — не подписывать ничего во сне.

— В моём мире это называлось «не отвечать на рабочие письма после полуночи», — хмыкнул я. — Постараюсь.

Дверь закрылась. В комнате стало по‑настоящему тихо. Я остался один.

Я сел на край кровати. Матрас скрипнул, но терпимо. Лучше, чем диван в съёмной квартире у вокзала, который когда‑то считал пиком своей карьерной лестницы.

Я автоматически похлопал себя по карманам. Ничего. Ни телефона, ни кошелька, ни пластиковых карт, ни пропуска. Никакого привычного набора артефактов взрослой жизни.

Зато есть договор, цепочка к феодальному Дому и башня без лифта. Тоже сетап.

Я лёг на спину и уставился в потолок. Камень. Даже без трещин, в которых можно было бы искать образы драконов или странных лиц. Просто аккуратный, правильный камень. Очень надёжный.

Хоть кому‑то здесь повезло с основой.

Мысли, как водится, решили, что спать мне рано. В голове одна за другой всплывали сегодняшние сцены: круг, подвал, Элия с книгой, Хольгер со своим тяжёлым взглядом, Совет, бордовая дама, печати с волчьей головой, графики ответственности, расторжения, арбитражей.

Мой мозг честно попытался всё это разложить по папкам, как делал с договорами в офисе. Компания, контрагент, сроки, риски, штрафы. Здесь — Дом, другой Дом, храм, король, низшие. Сети обязательств, как паутина, только каждый узел — чья‑то жизнь.

Я уже почти выругался вслух, но остановился. Звук здесь казался слишком громким, как будто башня могла обидеться.

Где‑то за окном коротко тявкнула собака. Внизу кто‑то прошёл по двору — глухой ритм шагов ушёл в сторону ворот. Потом всё стихло.

И вот на этой тишине я внезапно отчётливо почувствовал: меня держат не стены.

Меня держит по‑настоящему — только одна тонкая, почти невесомая нить где‑то в груди. Договор.

Если прислушаться не ушами, а… чем‑то ещё, она ощущалась как лёгкое постоянное напряжение, фоновый ток. Не больно, не страшно. Но ты знаешь, что он есть.

Как сервер в соседней комнате: можно сделать вид, что его не слышно, но если выключить — все заметят.

Я выдохнул, закрыл глаза и мысленно показал этому всему большой виртуальный палец. Типа: «спать».

На удивление, мир согласился.

Провал был резким, как после трёх суток на продакшене.

Сначала мне снился Екатеринбург. Будто ничего не было: офис, коридор с линолеумом, наша потрескавшаяся переговорка. Я шёл по нему в носках, с кружкой кофе. На двери висела бумажка «Совещание по рискам».

Я открыл — а внутри вместо коллег сидели люди в мантиях, бордовая дама во главе стола, на стене висел герб Райхеров, на экране проектора — огромная волчья голова.

— Максим, — сказала бордовая дама, — согласно вашему договору вы обязаны оптимизировать наши шансы пережить весну.

— Но у вас… — я посмотрел на слайд, где вместо цифр бегали живые мыши, запутавшиеся в нитях, — у вас тут не система, а цирк.

— Цирк тоже система, — из угла подал голос Таль. Он выглядел как старый тимлид: очки, стопка бумаг и взгляд «я это уже видел, и дважды».

— Просто очень честная.

Я хотел что‑то ответить, но проектор моргнул, изображение сменилось. Вместо графиков — вид сверху на сеть договоров, как мы её ковыряли днём. Линии, узлы, волчьи головы, башни.

Только теперь всё это шевелилось, как живое.

Одна особенно жирная нить потянулась в мою сторону, расплетаясь на мелкие кабели, как сетевой шнур.

— Подпишешь? — спросил какой‑то голос. Ни мужской, ни женский, просто голос. — Всего одна маленькая поправка. «В случае гибели Дома все обязательства духа переходят…»

Я посмотрел — и увидел в конце строчки не имя Райхеров, не печать храма, а что‑то тёмное, чужое. Не волка. Глубже. Как тень от чьего‑то ещё Дома, стоящего за всем этим.

Мозг рефлекторно выдал: «эскалация контракта на вышестоящий уровень».

— Да пошёл ты, — сказал я спокойнее, чем чувствовал.

И на этом проснулся.

Проснулся резко, без плавной стадии «ещё пять минут». В комнате было всё ещё темно, но уже не чернота — какой‑то разбавленный передрассветный серый. В окне над двором полыхнула редкая звезда, где‑то далеко заухали — то ли совы, то ли местный аналог маршрутки.

Я лежал и слушал собственное дыхание. Нить в груди по‑прежнему была на месте. Но теперь, кажется, она чуть меньше давила. Как будто договор, почувствовав мой посыл «иди лесом», решил временно не закидывать мне в голову новые предложения.

Или мне просто хотелось в это верить.

Я медленно сел. Тело, как и положено после премьеры в новом мире, ныло. Спина, ноги, шея — всё дружно подавало голоса недовольных акционеров.

Зато голова работала удивительно ясно.

Первую ночь я пережил. Договоры, видимо, решили не устраивать демо‑версию ада сразу.

Где‑то внизу что‑то глухо стукнуло — открыли или закрыли ворота. Над двором крикнул стражник. Башня чуть дрогнула от порыва ветра, тонко завыла щель в окне.

Я вздохнул, поёжился и вернулся под одеяло. До утра оставалось ещё… я не знал, сколько. Но было странное ощущение: время здесь привязано не к часам, а к срокам в договорах.

Где‑то далеко уже тикала весна.

А я, айтишник из Екатеринбурга, лежал в башне чужого Дома и впервые за долгое время чувствовал, что моя работа реально решает, кто доживёт до следующего релиза — то есть сезона.

Неприятно. И одновременно — пугающе честно.

Я ещё немного повалялся, попробовал договориться с мозгом о временной капитуляции, но организм неожиданно оказался умнее обоих: просто вырубил меня. Без переходов, без «ещё пять минут». Как вырубают сервер, который слишком долго орал про перегрев.

Когда всплыл обратно, небо за окнами уже посерело. Не утро, но намёк. Камень под спиной был тёплым от моего же тела, воздух — холодным, башня тихо поскрипывала, как старый системник ночью.

Где‑то далеко, под этим всем, Дом шевелился — я почти физически это чувствовал. Как будто под замком лежит огромный зверь и во сне время от времени дёргает лапой.

Не страшно. Пока он спит.

Я резко сел, потому что организм вспомнил ещё одну важную функцию — «надо в туалет». У демонов, как выяснилось, тоже есть базовые потребности.

Пришлось знакомиться с местной сантехникой. Скажем так: после этого даже грязный офисный санузел на первом этаже вспоминался как чудо цивилизации.

Вернувшись, я на секунду поймал своё отражение в воде кувшина. Размазанное, кривое, но достаточно информативное. Взъерошенный тип с тёмными кругами под глазами, в рубахе, которая явно шилась не под офиса из «Меги». Глаза — мои. Уставшие, но живые.

— Доброе утро, демон, — пробормотал я своему отражению. — Сегодня мы снова будем делать вид, что всё под контролем.