Малка, в свою очередь, взахлёб рассказывала про духа, про Солу — бывшую рабыню их рода Чёрну, как та спасла её, про водопад и медвежью пещеру, про битву духа с хозяином леса. Про то, как выучилась стрелять и драться, про кар-три-джи и про приятные, тёплые вечера у костра, где они втроём — она, Сола и дух — делили нехитрый ужин, — и видела, как в глазах матери недоверие постепенно сменяется чем-то похожим на осторожную, боязливую гордость. Про похищение шурахами рассказала, и о своих приключениях тут поведала.

— Ты изменилась, дочка, — сказала Веда, разглядывая её с ног до головы тем внимательным, вбирающим каждую деталь взглядом, каким матери смотрят на выросших без них детей. — Не только телом. Взгляд у тебя другой стал. Взрослый.

— Мне пришлось, мам, — просто ответила Малка, пожав плечами, хотя внутри от этих слов потеплело и на глаза снова навернулись слёзы.

— Ты правда зовёшь себя женщиной духа? — спросила Веда в другой раз, понизив голос, будто боялась, что кто-то посторонний услышит и не так поймёт. — Дочка, а не опасно ли это? Духи — не люди. Не станет ли она тебе не по силам, эта ложь?

— Это не ложь, мам, — замялась Малка. — Когда он нас с Солой спас от хозяина леса, я думала, что это ты его послала. Я за тебя просила, чтобы он тебя не тронул, хотела, чтобы помог тебя вернуть, — Малка опустила голову, чувствуя, как уши наливаются краской, — я клятву ему дала, что верно служить буду. Он клятву принял. — Она попыталась объяснить, сама путаясь в словах. — Дух правда меня защищает. И Солу — она тоже ему в верности поклялась и жизнь свою вручила, за меня и за тебя, между прочим, просила. Мы для него не чужие. Просто шурахи это по-своему поняли, вот и всё.

Веда долго молчала, разглядывая пусть и изменившееся, но такое родное лицо дочери, будто пыталась отыскать в нём прежнюю маленькую девочку, какой Малка была ещё год назад, до их похода, до плена, до всего этого.

— Лишь бы не по-своему поняла ты сама, — сказала она наконец тихо. — Лишь бы дух этот тебя не подвёл, когда придёт час, — вздохнула Веда, приняв выбор своей дочери.

Малка не нашлась что ответить, только крепче сжала материнскую ладонь — тонкую, обветренную, покрытую свежими и старыми мозолями от тяжёлой работы, — и на миг ей стало по-настоящему страшно, хотя она сама не смогла бы объяснить, чего именно.

С первого дня Малка начала откладывать часть своей еды — лучшие куски мяса, самые спелые ягоды, — что раньше скармливала подруге, теперь во время их встреч совала матери. Веда сперва противилась, качала головой, шептала, что не стоит, что самой Малке надо больше есть, — но всякий раз, стоило дочери нахмуриться и упрямо поджать губы, в точности как делала это в детстве, добиваясь своего, мать сдавалась, принимая нехитрые подношения с той благодарностью, какую не выразить словами.

Один из стражников, застав её однажды за этим занятием, ничего не сказал, только отвёл взгляд, будто не заметил, — и Малка поняла, что даже здесь, среди чужих устоев и жёстких правил, находятся щели, сквозь которые может просочиться немного простого человеческого сочувствия, если знать, где искать.

Они говорили и о простом, бытовом — о том, какая будет зима, забегая наперёд. Говорили о том, что Веда чувствует, как шевелится дитя внутри неё, чаще к вечеру, будто торопится поскорее увидеть мир, о том, помнит ли Малка колыбельную, что пела ей Веда в детстве, у костра их домашнего очага, давно превратившегося в пепел и воспоминания. Малка помнила — не все слова, но мотив, — и однажды, набравшись смелости, тихо напела его матери, чем довела обеих до новых слёз, уже вдвоём.

На третий день Малка привела к матери Тали — не без опаски, не зная толком, как Веда воспримет присутствие рабыни-полукровки, выросшей среди самих шурахов, но решив, что скрывать эту дружбу глупо и бессмысленно.

Веда встретила Тали настороженно, разглядывая её с той же недоверчивой пристальностью, с какой оглядывала бы любого шураха, — но стоило Тали заговорить, стараясь как можно мягче, как можно уважительнее переводить каждое слово, стараясь угодить и той и другой, недоверие в глазах матери начало таять.

— Она хорошая, мам, — тихо сказала Малка, пока Тали отошла набрать воды. — Помогает мне во всём. Если бы не она, я бы и половины не поняла из того, что тут происходит.

— Осторожнее, дочка, — так же тихо отозвалась Веда, провожая взглядом удаляющуюся фигурку Тали. — Дружба дружбой, а кровь у неё шурахская, наполовину… — Да только после этих слов Веда сама язык прикусила, держась за живот.

— Не суди по себе, мам, — у них тут свои законы, свои привязанности, не всегда такие, как у нас с тобой, — не заметив заминки матери, ответила Малка. — Тали хорошая, — упрямо возразила она. — Она мне во всём помогает и ни разу не соврала.

Веда не стала спорить дальше, только покачала головой с той смесью материнской тревоги и невольного уважения к упрямству дочери, которую так хорошо помнила с детства.

Позже, когда Тали вернулась, разговор незаметно перешёл на дитя, которое Веда носила под сердцем, — Тали, повидавшая за свою жизнь немало родов среди рабынь шурахов, принялась расспрашивать о сроках, о самочувствии, и неожиданно для самой себя предложила раздобыть кое-каких трав, что облегчают последние месяцы тяжести, — Малка видела, как в глазах матери, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на настоящее, не наигранное спокойствие.

— Может, всё же не такие плохие эти шурахи, как нам казалось, — пробормотала Веда себе под нос, глядя, как Тали деловито объясняет что-то про заваривание какого-то корня, — и в её голосе Малка расслышала не одобрение, а лишь усталое, вынужденное признание того, что мир оказался куда сложнее, чем они обе думали.

Однажды, набравшись храбрости, Малка напрямую спросила стражника, можно ли матери остаться у неё в землянке на ночь, — Веда выглядела настолько измождённой после очередных работ, от которых, как выяснилось, её никто не освободил. Общение общением, а работу изволь делать, так что сама мысль о том, чтобы отправить её обратно в общую яму для пленников, казалась Малке невыносимой.

Ответ пришёл не сразу — воин отвёл её к одному из старейшин, тому самому седому, немногословному мужчине, что уже давал обещания через Тали. Тот выслушал просьбу благосклонно, даже с некоторым сочувствием во взгляде, устало потирая переносицу, — но покачал головой.

— Нельзя, — перевела Тали, тщательно подбирая слова, стараясь смягчить резкость сказанного, сама явно не в восторге от того, что приходится это переводить. — Не потому что не хотят. Так у них заведено испокон веков. Рабам не место в жилищах правильных людей. Раб — скот, хоть и говорящий, хоть и на двух ногах. Ты — гостья, ты женщина духа, тебе особая честь. А мать твоя, она из неправильных, — ей нельзя. Не положено, понимаешь?

— Но она же скоро свободна будет! — вспыхнула Малка, чувствуя, как в груди закипает знакомое, жгучее упрямство. — Вы сами говорили, вы обещали!

— Свободна — будет, — терпеливо повторила Тали, передавая ответ старейшины, который слушал вспышку Малки с тем же спокойным, немного усталым сочувствием. — Но пока не свободна — обычай для неё, как для всех. Один для всех рабов, без исключений. Даже для матери женщины духа. Даже для меня, — потупила взгляд Тали. — Таков закон, а закон не гнётся из жалости, иначе какой в нём прок, — закончила она переводить ответ старейшины, что немного ещё постоял, а потом, развернувшись, вернулся в свою землянку.

Малка сжала кулаки, чувствуя, как злость подкатывает к горлу горьким комом, — она хотела спорить дальше, хотела кричать, что это несправедливо, что мать заслужила хоть одну спокойную ночь под крышей, — но что-то в спокойной, непоколебимой уверенности старейшины подсказывало ей: дальнейшие препирательства ничего не изменят, а лишь испортят то доброе расположение, с которым к ней относились.

Она достаточно уже поняла этих людей, чтобы знать: есть вещи, которые они готовы уступить из выгоды или расположения, а есть вещи, вокруг которых стоит стена, не пробиваемая никакими уговорами, никаким иным способом. Обычай оказался именно такой стеной.