Квир смотрел на Седьмого и тоже молчал.

Пауза затянулась.

— Нет, боец, можешь продолжить обучение. Я не возражаю, если это не мешает работе по обеспечению лагеря, — всё же нарушил тишину генерал. — Продолжай…

Сола сидела у дальней стены пещеры, там, где тени сгущались плотнее всего, обхватив колени руками, и издали наблюдала за разговором, который не понимала ни на йоту, — язык, которым обменивались духи между собой, был для неё столь же знаком, сколь и чужд, как язык самих шурахов, а то и поболее.

Но понимать слова было не обязательно, чтобы почувствовать то, что она понимала без слов.

Дух — её дух, тот самый, с которым она делила кров, костёр и которому поклялась служить, тот, кого она за долгие недели начала воспринимать как нечто среднее между защитником и странным, своим родичем, — стоял сейчас перед старшим в позе, какой она никогда прежде за ним не замечала. Хотя нет, она вспомнила: именно так он стоял перед ними в тот первый день их знакомства, там, на берегу у водопада. Прямая спина — нет, духи, кажется, вообще не гнули спины ни перед кем, — но что-то в нём изменилось. Кулак, прижатый к груди, — тот самый жест, что они с Малкой так и не поняли. Даже голос его звучал иначе — будто он подбирал каждое слово с оглядкой, которой прежде она за ним не замечала. Хотя вновь отметила, как приятно звучит язык духов. А ещё она видела — нет, скорее чувствовала, — что её дух словно ловит каждое слово своего «отца». Тот говорит, будто указания даёт. Похоже, и правда старший родич её духа, как она и думала. Он слушался каждого слова старшего — это было заметно.

Сола смотрела, и её легонько потряхивало, — непонятное всегда пугало сильнее. В её жизни, среди Быстрых Лисиц, подобная перемена в поведении означала одно: приближение того, кто стоит выше по силе, того, кому нельзя перечить, того, чьё слово — закон, а неповиновение карается без снисхождения. Она вспомнила, как менялся голос Ворона, вождя Быстрых Лисиц, стоило появиться в поселении кому-то из старейшин старших родов Лосиного озера, — та же самая покорность, тот же самый заискивающий взгляд, почти неосознанный пересмотр собственного места в иерархии племён. Хотя нет, последнее к её духу не относилось. Да и вообще — это другое, нельзя их равнять с обычными людьми. Даже шурахи это поняли.

Она сжалась ещё плотнее, вжимаясь в угол, и мысль, словно острая стрела, пронзила голову, застряв там и вытеснив всё остальное: а что, если старший дух решит, что ей здесь не место? Что, если одно его слово заставит духа от неё отречься? Куда ей тогда податься — обратно в лес, туда, откуда взяли, без крова, без защиты, без всего того немногого, что она успела полюбить, привыкнуть, посчитать своим за эти дни в этой пещере?

Куда ей идти? У неё больше не было ничего. Не было дома. Только эта пещера и эти двое — или трое? — что в ней жили, — и если старший решит иначе, у неё не останется вообще ничего. Она украдкой взглянула на место, где неподвижно лежал старший дух, — на его обросшее, даже в тусклом свете явно покрытое сединой лицо, на глаза, следившие за Седьмым с внимательностью, какой Сола прежде не замечала ни у одного человека, — и почувствовала, как по спине пробегает холодок, никак не связанный с прохладой пещеры.

Она не подошла ближе. Осталась сидеть в тени, наблюдая за разговором, которого не понимала, и боясь того, чьё присутствие внезапно сделало привычный ей мир куда более шатким, чем он казался ещё вчера.

Оставшись наедине с собственными мыслями — насколько вообще возможно быть наедине с мыслями, когда рядом безмолвно замер тот, чьё поведение он не мог до конца предсказать, — Квир позволил себе задуматься над ситуацией.

Аборигены не были гражданами Империи. Это был факт, очевидный любому, кто хоть немного разбирался в имперском праве, — планета явно не значилась ни в одном имперском реестре, местное население не подпадало ни под одну категорию защиты, положенную гражданам. Формально Седьмой не был обязан соблюдать по отношению к ним ничего из того, что заставляло его сдерживаться при виде ритуальной казни у пещеры, — тот самый мучительный конфликт протоколов, что держал его на месте, пока людей убивали у него на глазах, основывался целиком и полностью на ошибке классификации, унаследованной ещё с первых дней на планете, когда Система, не имея иных данных, отнесла местных к разряду «вероятное имперское население».

Квир решил не говорить ему об этом.

Не потому что хотел скрыть правду, а потому что боялся — по-настоящему боялся — того, что Седьмой, узнав об истинном статусе местных, воспримет это знание слишком буквально, слишком свободно, лишённый прежней сдерживающей рамки. Достаточно было одной строчки в обновлённой классификации, чтобы снять единственный барьер, до сих пор удерживавший Пешку от применения силы против аборигенов, — а что случится дальше, если этот барьер исчезнет у существа, чьё поведение и без того уже отклонилось от нормы, Квир предсказать не брался.

Он до сих пор не был до конца уверен в разумности Пешки как личности — не в смысле интеллекта, тот был очевиден, а в смысле того самого труднообъяснимого качества, что отличает человека от послушного, пусть и сложного, инструмента. И если это качество в Седьмом действительно начало прорастать — как подсказывали переданные логи с наблюдениями, с рассуждениями о боге, — то не было никакой гарантии, что прорастёт оно в нечто хорошее для этого мира.

Возможно, Квир расскажет ему об этом позже. Если понадобится. А до тех пор пусть Седьмой продолжает считать шурахов и прочее местное население кем-то, кого нужно щадить, — лучше уж это заблуждение, чем геноцид, устроенный из лучших побуждений тем, чьё представление о добре и зле всё ещё оставалось для Квира тёмным лесом.

Восприятие самой Пешки как вещи, впрочем, для него не изменилось. Даже сейчас, наблюдая проблески чего-то похожего на личность, Квир не готов был признать за этим большего, чем просто аномалию, требующую контроля, — инструмент, пусть и вышедший за пределы заводских настроек, но всё ещё остающийся инструментом, ответственность за который он нёс сам, лично, с того самого дня, когда впервые подписал документы о запуске программы.

Стратегический расчёт давался куда легче эмоционального.

Сержант и уцелевшая часть бота, если те вообще пережили падение, находились неизвестно где — где-то на траектории, продолжавшей полёт после того, как секция с ним и Седьмым отделилась. Поиски потребовали бы ресурсов, которых катастрофически не хватало: у ПЕХов — заряда, у самого Квира — банально здорового тела, способного передвигаться. И даже в случае успеха выигрыш оставался под вопросом — что толку от сержанта и остатков бота, если оба, вероятнее всего, разбиты так же, как и всё остальное, что упало на эту планету? А если каким-то чудом бот всё же цел, кто сказал, что за прошедшие месяцы его не нашли и не растащили на части местные, столкнувшиеся с чем-то, чего не могли объяснить, — уже не первый случай на этой планете, судя по всему, если вспомнить рассказы Седьмого о найденном в медвежьей пещере черепе гуманоида. А ещё он вспомнил своё первое пробуждение и те мысли, что заставляли ещё раз задуматься о целесообразности поисков: получить ответы на вопросы хотелось, но так же хотелось не наломать дров с горячки, пусть это и было в его духе. Что-то вроде шестого чувства подсказывало ему остановиться. Не спешить. И Квир, привыкший ему доверять, не спешил.

Куда важнее было признать факт, от которого Квир не собирался прятаться, в отличие, судя по всему, от Седьмого: шансы на возвращение в Империю стремились к нулю. Ни сигнала, ни связи, ни малейшего подтверждения, что кто-либо вообще знает об их существовании здесь, среди этого леса, этой горы, этих людей каменного — или какого там — века с их духами, обрядами и жестокими богами. Флот Квин точно уцелел после эвакуации с Эквилона. Продолжил свой путь без них — искать двоих пропавших посреди целой войны означало бы роскошь, которую никто не мог себе позволить. Даже если пропал легендарный генерал. Квир бы лично пристрелил любого умника, что заявил бы о подобном. Но он так же знал характер Квин и понимал, что та не пустит всё на самотёк. И точно будет искать, пусть и не официально. Но это даже не иголка в стоге сена. Для иголки нужно было хотя бы послать сигнал аварийного гипермаяка. В противном случае — они застряли здесь всерьёз, а всё указывало именно на это, — тогда вопрос звучал не «как вернуться», а «как выжить», и предложение шурахов вдруг переставало казаться абсурдным довеском к чужой мифологии, а начинало выглядеть вполне рациональным политическим ходом, который стоило рассмотреть со всей возможной трезвостью, а не с порога отбрасывать.