Он написал одну строку: «Прошу точно указать, в чём состоит преступность разговора, содержание которого подтверждено найденным документом».

Вышинский приложил заявление к постановлению, не отвечая ночью.

Армейский список принёс Ворошилов в 3:40. Он приехал из Наркомата обороны с начальником управления по начальствующему составу и военным прокурором. Из двадцати семи командиров пятеро имели отметки особого отдела. После проверки у троих основаниями оказались родственники или встречи до 1930 года. У четвёртого — жалоба политрука на слова после учений. У пятого не нашли самой карточки: крест перенесли из сводной таблицы.

— Ни одного не арестовывать по этой бумаге, — сказал Ворошилов. — Но двоих я от должности пока не верну.

— Почему? — спросил Орлов.

Начальник управления назвал командира, который покинул часть до получения письменного вызова, и начальника штаба, скрывшего нехватку горючего перед учениями. Оба нарушения подтвердили строевые журналы, составленные до телеграммы.

— Оформляй своими приказами, — сказал Орлов. — Политические справки не прикладывать как основание.

Военный прокурор потребовал сохранить их в отдельной части дела: если проверка подтвердит связь с действующей группой, сведения понадобятся.

— Сохраняйте. Командование они не определяют.

Командира полка, снятого с поезда в Орше, разрешили вернуть в часть после московского объяснения. Сопровождавший сотрудник особого отдела должен был остаться в Москве и ответить, кто поставил отметку до получения телеграммы.

Ворошилов не подписал решение сразу. Он потребовал право временно ограничить доступ к секретным планам любого командира, по которому поступило оперативное сообщение.

— Ограничивать доступ можешь, — сказал Орлов. — Но одновременно называешь заместителя, срок и номер сообщения. Через шесть часов материал получает военный прокурор.

— Если сообщение агентурное?

— Имя не раскрываешь. Факт угрозы и действие раскрываешь.

Ворошилов дописал оговорку и расписался. Из двадцати семи командиров двадцать пять сохраняли должности. Двое отстранялись по строевым нарушениям. НКВД получало право продолжать наблюдение по пяти карточкам, но не менять командование.

— Утром все скажут, что ты спас красных командиров, — произнёс Каганович.

— Утром два командира узнают, что их снял Ворошилов. Остальные получат приказ готовить части.

Ворошилов сложил список. Его удовлетворяло, что решение о снятии осталось у него. Отметки особого отдела он всё равно забрал в копии.

Хозяйственный перечень принесли последним. Тридцать восемь директоров, инженеров и работников транспорта. Шесть уже сняли с работы, двоих задержали, у одного опечатали кабинет. Орджоникидзе прибыл с заводского совещания и сразу потребовал фамилии замен.

Для четырёх снятых замена существовала только на бумаге. На подшипниковом заводе после возвращения Баженова линию запустили, но мастер, временно занявший его место, отказался подписывать брак за предыдущую смену. На другом предприятии главный механик сидел дома, а его обязанности передали секретарю парткома, который не имел права принимать оборудование после ремонта.

— Обоих вернуть на работу до решения, — сказал Орджоникидзе. — Проверять можно после смены.

Ягода указал на одного инженера: в его столе нашли письмо брату в Польшу.

— Письмо отправлено? — спросил Орлов.

— Нет. Лежало без конверта.

— Что в нём?

— Жалобы на квартиру, пайки и начальство.

— Секретные сведения?

— Эксперт не нашёл.

Орджоникидзе забрал справку.

— Значит, завтра он чинит турбину. Письмо проверяйте отдельно.

Двоих задержанных не освободили. Один вынес со склада платиновый контакт и пытался продать через знакомого. Второй подделал три акта приёмки и после вызова уничтожил журнал. Оба дела существовали до убийства Кирова. Списки бывших оппозиционеров к ним не прикладывали.

По остальным Орджоникидзе и Ягода спорили дольше. Нарком тяжёлой промышленности защищал людей, без которых останавливалась работа. Ягода требовал хотя бы перевода с закрытых участков. Орлов разрешил временный перевод по семи фамилиям, где доступ к чертежам или военным заказам сочетался с неподтверждённым сообщением. Каждый перевод ограничили десятью днями и обязали назвать замену. Если факт не появлялся, человек возвращался автоматически.

— Автоматически ничего не возвращается, — сказал Каганович. — Кто подпишет обратный приказ?

Орджоникидзе назвал начальников главков. Их фамилии внесли рядом. Каганович поставил отметку, что партийная проверка продолжается независимо.

В 4:26 позвонили из Западной области. Тело Сафронова собирались выдать семье утром, но в акте всё ещё стояла сердечная недостаточность. Районный прокурор требовал повторного осмотра; начальник управления возражал, что вскрытие усилит слухи.

Орлов велел отложить выдачу до осмотра двумя врачами. Семье сообщить причину задержки и разрешить присутствие родственника при опознании. Следователя Голубева и конвойного, подтвердившего удар, не сводить в одном помещении. Голубева задержать по делу о причинении смерти и подмене протокола, а не по политической статье.

— Он отрицает удар, — сказал Ягода.

— Конвойный подтверждает. Врач указал контузию виска. Этого достаточно для задержания и проверки, не для готового приговора.

После разговора Поскрёбышев зачеркнул фамилию Сафронова в графе «решение». Написал: «умер до рассмотрения». Строку не убрали из общего перечня.

В 4:51 сработал новый порядок перевозок. Ленинградское управление запросило отправку в Москву человека, проходившего как «неустановленный сотрудник обкома». В заявке не было фамилии, зато стоял номер временного пропуска из той же серии, что использовал Карпов. Следователь НКВД подписал маршрут. Прокурорский представитель отказался и передал копию в Москву.

Жданов по прямому проводу узнал описание: мужчина тридцати шести лет, помощник организационного отдела, задержан 4 декабря после вызова в управление. Это был его пропавший источник.

— Фамилия? — спросил Орлов.

— Блинов Сергей Никитич, — передал Жданов. — В обкоме он числится в командировке с пятого числа. Командировку оформил заведующий отделом после звонка из управления.

Чудов находился у того же аппарата. Он заявил, что распоряжения о командировке не подписывал. На документе стояла виза его секретаря, проставленная копировальным карандашом.

— Где Блинов сейчас? — спросил Вышинский.

Ответ пришёл из внутренней тюрьмы. Его держали без фамилии в журнале, по номеру пропуска. В 4:30 вывели из камеры для отправки на вокзал. После отказа прокурора вернули в приёмное помещение.

— Не перевозить, — сказал Орлов. — Допросить в Ленинграде при Чудове, Жданове и прокуроре. Сначала установить, кто принял его без фамилии.

Ягода потребовал исключить партийных руководителей из допроса свидетеля НКВД.

— Они не ведут допрос, — ответил Орлов. — Каждый направит по одному секретарю. Те получат копии вопросов и времени, ответов не переписывают.

Жданов согласился. Чудов спросил, почему его сотрудника пять дней держали в здании, куда он пришёл по официальному вызову.

Ягода ответил, что это выясняется. Лента прямого провода ещё двигалась, когда Чудов потребовал фамилию начальника секретной части. Телеграфист передал вопрос в Москву. Ягода назвал Кошелева.

Кошелев уже находился под смешанной охраной. Его собирались везти одним вагоном с Медведем, Дроздовым и машинисткой. Теперь Вышинский распорядился оставить его отдельно и предъявить заявку на Блинова.

— Если он скажет, что выполнял приказ Агранова? — спросил Ягода.

— Запишут, когда, где и кто слышал, — сказал Орлов.

В 5:37 пришёл первый ответ Блинова. Он назвал сотрудника, который забрал его пропуск и велел подписать чистый лист выдачи. Фамилии не знал, но видел его раньше рядом с Аграновым в Смольном. Тот же человек унёс два телефонных журнала в коричневом портфеле.