— Домой отпустили?

— После проверки записи.

— Ребёнка нашли?

Ягода поднял глаза.

— Какого ребёнка?

— Она просила позвонить домой. Проверь, кто сообщил семье и во сколько.

— Это относится к убийству Кирова?

— Это относится к человеку, которого вы удерживали без постановления.

Ягода записал.

— По Медведю есть признание провала охраны и прежних нарушений.

— Есть протокол. Признание будет после его подписи на всех листах.

— Он подписал первый.

— Остальные?

— Допрос продолжится.

Каганович закрыл свою папку.

— Пока вы спорите о листах, Николаев уже назвал людей. Дайте следствию работать.

— Оно работает, — сказал Молотов. — И теряет машины с документами.

Совещание закончилось в 14:25. Каганович ушёл первым. Ворошилов задержался с Ягодой у карты охраны Кремля. Орджоникидзе потребовал от Поскрёбышева копию решения по заводским кадрам.

Орлов вызвал Молотова в малую комнату.

Врач уже ждал там. Осмотр прошёл без фельдшера. Молотов сидел у окна и не вмешивался. Орлов назвал лекарство по записи, не скрывая, что прочитал карточку утром. Давление снова измерили на обеих руках. Врач попросил повторить три слова, затем отвлёк вопросами о дате и поезде. Через пять минут Орлов повторил все три.

— Память сохранена, — сказал врач. — Отдельные пропуски требуют наблюдения.

— Работать могу?

— Сегодня — до девяти. Ночью спать. Завтра осмотр.

— В Ленинград?

— Не сегодня.

Молотов согласился раньше Орлова.

Когда врач ушёл, Орлов спросил:

— Проверку закончил?

— Нет.

— Что ещё?

— Посмотрю, как ты вспомнишь людей, которых нельзя поднять по бумаге.

— Например?

— Например, твою дочь.

Орлов не успел ответить. Поскрёбышев вошёл без стука. В руках у него было сообщение из Смоленской области.

Беляева нашли на железнодорожной насыпи в четырёх километрах от поста. Он был жив. Удар по затылку, сломаны два ребра, документы отсутствовали. В кармане остался обрывок расписки об освобождении с номером областного распоряжения.

Номер совпадал с распоряжением о его первоначальном задержании.

— Кто оформлял? — спросил Орлов.

— Дежурный управления. Он утверждает, что бланк заполнил по указанию секретаря обкома.

— Того самого, который ссылался на аппарат ЦК?

— Да.

Молотов взял лист.

— Каганович утром говорил с областями?

Поскрёбышев открыл журнал междугородных соединений.

— С этой областью — нет.

— Кто говорил из его аппарата?

— Официальных заказов нет.

Орлов велел соединить с районным прокурором, который находился у Беляева в больнице. Разговор дали через двенадцать минут. Прокурор сообщил: Беляев пришёл в сознание и назвал человека, сидевшего рядом с водителем легковой машины.

— Фамилию знает?

— Нет. Видел один раз на областном совещании. Тот представлялся работником ЦК.

— Что спрашивал?

— Почему Беляев отказался подписать показания о подпольной группе. Потом предложил вернуться домой и молчать. Когда Беляев потребовал вернуть документы, его ударили.

— Опознать сможет?

— Говорит, сможет.

— Охрана у палаты чья?

— Милицейская и мой помощник.

— НКВД не допускать без вас. Фотографии работников, приезжавших в область за последний месяц, собрать через обком и железную дорогу. Показывать по одной серии, порядок зафиксировать.

Прокурор попросил письменное подтверждение. Орлов продиктовал.

В это время в организационном отделе ЦК принимали первую справку по внутреннему указанию Кагановича. Курьер из Западной области привёз восемнадцать фамилий. В сопроводительном письме первым стоял Семён Петрович Беляев — «освобождён, продолжает враждебную деятельность».

Заведующий отделом прочитал строку, зачеркнул слово «освобождён» и написал сверху: «скрылся».

Потом положил справку в незарегистрированную папку с фамилией Кагановича.

На подшипниковом заводе Баженова вернули к проходной в 16:50. Пропуск ему не отдали. У ворот ждали директор, помощник Орджоникидзе и районный секретарь. Прокурорский работник читал протокол снятия, держа лист на весу.

— Причина отстранения: принадлежность к оппозиции в 1927 году, — сказал он. — Угроза уничтожения документов не указана. Влияние на свидетелей не указано. Нарушение безопасности не указано.

Районный секретарь застегнул пальто.

— Партийное недоверие в вашей форме не помещается.

— Тогда оформляйте партийное взыскание. Пропуск на завод здесь при чём?

— Он руководит двумя сотнями людей.

Директор показал на трубы цеха. Дым над одной из них шёл слабее.

— Уже не руководит. И две сотни стоят.

Баженов слушал, прижимая к боку свёрнутый рабочий халат. Потом спросил:

— Мне в цех можно?

— После досмотра шкафа, — сказал помощник Орджоникидзе. — Вместе с директором и комиссией. Ничего один не трогаешь.

— Новый начальник калибр ставил?

— Ставил.

— Сломал?

Директор ответил:

— Пока нет.

— Тогда пустим.

У шкафа нашли две тетради расчётов, набор шаблонов и письмо из Харькова о задержке инструментальной стали. Районный секретарь потребовал изъять письмо: в нём критиковался план снабжения. Прокурорский работник отказался считать производственную переписку политическим материалом.

Баженов проверил приспособление и показал мастеру задир на направляющей. Новый начальник затянул крепление не в той последовательности. На исправление ушло двадцать три минуты. В 18:06 линия дала первое годное кольцо.

Директор внёс в сменный журнал две причины простоя: самовольная переналадка и отстранение начальника цеха по требованию райкома. Секретарь парткома отказался подписывать.

— Тогда останется одна подпись, — сказал директор.

— И завтра останется один директор.

Помощник Орджоникидзе забрал копию журнала.

— Завтра решат и про директора. Сегодня подпишите своё возражение.

Районный секретарь подписал: «С формулировкой не согласен». Так в Москву ушёл документ, где каждый участник оставил фамилию.

В организационном отделе тем временем пришла вторая областная справка — сорок три человека. Заведующий отделом не стал ждать Кагановича и вызвал двух инструкторов для разбора. Одному приказал отделить должности, связанные с транспортом и связью, другому — бывших активных участников оппозиционных групп.

— Основания проверять? — спросил первый.

— Это предварительный материал.

— Тут про инженера написано: «проявлял замкнутость».

— Перенеси как есть.

— А сюда?

— В примечание.

Среди фамилий оказался начальник дистанции пути, который утром остановил конвойную машину для прокурорской проверки. В справке говорилось, что он «препятствовал оперативному мероприятию НКВД» и ранее сочувствовал правому уклону. Источником стоял районный секретарь.

Инструктор отложил карточку.

— Это связано с Беляевым?

— Не наше дело.

— Если связано, Сталин потребовал основание по каждому задержанию.

Заведующий закрыл дверь кабинета.

— Сталин потребовал по задержаниям. Мы готовим кадровую справку для товарища Кагановича.

— Она зарегистрирована?

— Ты пришёл работать или учить меня регистрации?

Инструктор перенёс фамилию. В графе «доступ» написал: «железнодорожные маршруты». В графе «опасность» оставил пустое место.

Поздно вечером заведующий отделом сам отнёс папку Кагановичу. Тот просмотрел первые листы и остановился на начальнике дистанции.

— Почему пусто?

— Инструктор не нашёл основания.

— Препятствовал НКВД.

— Исполнял требование прокурора.

Каганович вынул карточку из папки.

— Этого пока не трогать. Остальных сверить с Ягодой.

— Регистрировать материал?

— Утром.

Заведующий ушёл. Каганович остался один, снова открыл карточку и прочитал номер дорожного поста. Затем позвонил в свой секретариат.

— Поднимите все разговоры аппарата с Западной областью за третье и четвёртое декабря. Не журнал соединений, а записки помощников. И найдите, кто представлялся там от ЦК.