— В Смольный не вести. Найдите тихо и поставьте наблюдение. Лаптева и Селиванова привести сюда по одному.

Агранов записал.

— Задержать?

— Для объяснений, — сказал Орлов. — Без обыска квартир. Карманы описать перед входом.

Ягода повернулся к нему.

— Если они унесли записи, это уже не объяснение.

— Когда найдёшь запись, решишь.

— Я решу раньше. Иначе второй успеет избавиться.

— Машины отправь одновременно. Развести по разным входам. Между собой не разговаривают.

Ягода помолчал, затем продиктовал приказ Агранову почти теми же словами. Добавил: служебные столы опечатать до проверки. Орлов согласился. Поскрёбышев поставил время.

Пока машины ехали, Чудов принёс проект обращения Марии Львовны к ленинградским рабочим. Текст подготовил агитпроп: благодарность за соболезнования, призыв сплотиться вокруг партии, «злодейская рука классового врага». Под последней строкой оставили место для подписи вдовы.

— Она читала? — спросил Орлов.

— Ей сейчас не до редакционной работы, — ответил Чудов. — Передадим через врача.

— Тогда это не её обращение.

— Город ждёт слова семьи. Заводы присылают резолюции. Если вдова промолчит, завтра появятся разговоры.

Ягода взял лист.

— Текст обычный. Подпись можно получить при враче.

Орлов подвинул ему страницу.

— Подпиши сам.

— Моё имя под обращением вдовы никому не нужно.

— Её имя под чужим текстом тоже.

Чудов посмотрел на Молотова.

— Вячеслав Михайлович, комиссии нужен ответ. Люди идут на прощание колоннами.

Молотов прочитал два абзаца, вернул лист.

— Дайте сообщение врача. По состоянию здоровья заявлений не делает. Благодарность заводам подпишет похоронная комиссия.

— Это будет выглядеть так, будто семья недовольна, — сказал Чудов.

— Чем?

— Следствием. Москвой. Тем, как всё проводится.

Орлов положил рядом письмо Марии Львовны, закрыв последнюю строку ладонью.

— Она уже недовольна. В её квартиру вошли без постановления. Сначала разберись со своим управлением, потом проси у неё подпись.

Чудов покраснел.

— Управление НКВД мне не подчиняется.

— Зато пост внутри квартиры тебя не удивил.

Чудов выпрямился.

— В городе убили Кирова. Я не стану извиняться за усиление охраны.

— За охрану не надо. За подпись живого человека под текстом, которого он не видел, придётся.

Молотов перебил, прежде чем Чудов ответил:

— Проект снять. Комиссия даст сообщение от своего имени. Это решение.

Чудов забрал чистовую копию. Черновик Поскрёбышев оставил у себя, поставил время и фамилию составителя.

После выхода Чудова Молотов спросил:

— Письмо вдовы покажешь?

— Тебе — да.

— Ягода тоже потребует.

— Пусть требует.

Молотов дождался, пока Поскрёбышев закроет дверь приёмной, и только после этого протянул руку. Он не торопил Орлова и не повторял просьбу. Личное письмо Сталину могло остаться у Сталина; письмо вдовы убитого члена Политбюро уже касалось комиссии. Молотов хотел увидеть, есть ли там фамилия, которую завтра придётся обсуждать в Москве.

— Коба, если там обвинение, оно уже не личное.

Орлов раскрыл лист и подал ему. Молотов прочитал последнюю строку, затем первую. Вернул без замечаний.

— Обвинения нет, — сказал он. — Есть недоверие.

— Этого мало?

— Для вдовы достаточно. Для Политбюро — нет. Там спросят фамилию.

— Поэтому фамилию сейчас ищут.

В коридоре у траурного зала слесарь Балтийского завода Михаил Нефёдов ждал, пока их делегацию пропустят к лестнице. Очередь не двигалась. Впереди дважды проверяли списки, у мужчин просили раскрывать пальто.

Нефёдов сказал стоявшему рядом мастеру:

— Если Николаев сюда с револьвером прошёл, кого они теперь ищут у нас под подкладкой?

Сотрудник охраны услышал.

— Повторите.

Нефёдов повернулся.

— Я спросил, почему его раньше не проверили.

— Документы.

— Мы по списку завода.

— Удостоверение сюда.

Мастер сделал шаг в сторону. Охранник заметил.

— Вы вместе говорили?

— Он говорил, — быстро ответил мастер.

Нефёдов посмотрел на него, но спорить не стал. Удостоверение забрали. Его провели в комнату охраны за боковой дверью. Там стояли стол, три стула и телефон. На окне лежали снятые ремни.

Дежурный записал фамилию, завод и цех.

— Что хотели сказать про врагов?

— Ничего. Про охрану спросил.

— При ком?

— При своих.

— Фамилии своих.

Нефёдов назвал мастера и ещё двух рабочих. Дежурный записал всех.

— Оружие есть?

— Нет.

— Обыскивать будем или сам выложишь?

Нефёдов положил на стол табак, спички, складной метр и 3 рубля мелочью. Дежурный проверил карманы пальто и велел снять ремень.

— Я задержан?

— Пока проверяем.

— Сколько?

— Решат.

— Кто?

Дежурный перечитал заводское удостоверение, сверил фотографию и положил книжку в ящик стола. Нефёдов остался без документа и ремня в комнате, двери которой он сам открыть уже не мог. За стеной продолжали пропускать делегации; мастер, названный им свидетелем разговора, к нему не вошёл. Через несколько минут дежурный получил по телефону указание составить карточку и ждать решения Агранова.

Дежурный поднял трубку.

— Ещё вопрос задашь — поедешь в управление. Там времени отвечать хватит.

Через 25 минут карточку Нефёдова принесли Агранову. Наверху стояло: «Антисоветское высказывание в связи с убийством товарища Кирова». Ниже — ни оружия, ни связи с Николаевым, ни прежних задержаний.

— Где он? — спросил Орлов.

— В комнате охраны, — ответил Агранов.

— За что держите?

— Поставил под сомнение официальное сообщение в присутствии делегации.

— Что сказал дословно?

Агранов прочитал запись.

— Он спросил про проход Николаева.

— И про классового врага.

— Это ты добавил в заголовок.

Агранов не убрал карточку.

— Такие вопросы у проходной быстро становятся разговорами в вагоне. К утру половина завода будет повторять.

Ягода сидел у телефона и слушал.

— Удостоверение вернуть, — приказал Орлов. — В делегацию пропустить.

— Наружное наблюдение оставить? — спросил Агранов.

— До посадки в поезд. Без задержания его товарищей и без обыска.

Нефёдов получил ремень и удостоверение. Перед выходом спросил дежурного:

— Мастеру сказать можно, что отпустили?

Дежурный посмотрел на сотрудника, пришедшего сверху.

— Скажите, — ответил тот.

На лестнице Нефёдов увидел мастера. Тот отвёл глаза и пропустил его вперёд. У выхода из Смольного за делегацией пошёл мужчина в сером пальто. Нефёдов его не заметил.

В 21:36 Поскрёбышев привёл Вышинского. Заместитель прокурора СССР снял очки, прочитал выписку из домовой книги и спросил Ягоду:

— Постановление на обыск квартиры было?

— Обыск не проводился.

— Двое сотрудников вошли и осматривали вещи. Как вы это называете?

— Оперативной проверкой.

Вышинский снял очки и протёр их платком. Ягода не повысил голоса и не стал ссылаться на срочность после убийства. На столе уже лежала домовая запись с двумя фамилиями, а постановления не было. Спор шёл не о названии действия: прокурор хотел получить копию раньше, чем управление успеет провести второй допрос и выровнять показания сотрудников.

— Что им разрешили проверять?

— Записи Кирова, имеющие отношение к делу.

— Кто разрешил?

Ягода посмотрел на Агранова.

— Это и устанавливаем.

Вышинский вернул выписку Поскрёбышеву.

— Если переписывали или изымали, мне нужны первоначальные объяснения обоих сотрудников и человек, которому передали запись. До повторного допроса.

Агранов сказал:

— Сначала надо получить объяснения.

— Их я и запросил.

— Следствие ведёт НКВД.

— А происхождение доказательства в суде объяснять прокуратуре.

Ягода оборвал спор:

— Получите копии первых объяснений.