— Подтвердила группу.

— Подтвердила встречи.

— Для московской сводки это сочтут одним и тем же.

— Нет. Поэтому в сводке останутся обе формулировки.

Поскрёбышев протянул наркому готовую формулировку. Ягода прочитал её дважды. «Соколов заявил о существовании зиновьевского центра и руководящей роли Котолынова. При очной ставке подтверждены знакомства и встречи; данные о подготовке убийства С.М. Кирова не получены. Проверка продолжается». Нарком поставил подпись. Потом попросил второй экземпляр.

— Второй экземпляр зарегистрирую и передам вам, — сказал Поскрёбышев.

— Первый куда пойдёт?

— В Москву, по прямому проводу. Копия останется в журнале исходящих, Генрих Григорьевич.

Ягода посмотрел на Поскрёбышева дольше обычного. Секретарь спокойно промокнул подпись и убрал один экземпляр в исходящие. Второй отдал Ягоде. Через несколько минут та же фраза должна была пойти по прямому проводу в Москву. Между «центр установлен» и «Соколов заявил о центре» лежало всего одно слово. В аппарате иногда этого хватало, чтобы ночью не выехало несколько машин.

В 20:05 принесли сведения по Лурье. До второго отделения он работал по старой оппозиции, вёл Котолынова с 1932 года и трижды писал справки о «сохраняющемся ядре». Последняя была датирована 27 ноября. Там уже встречалось словосочетание «зиновьевский центр», хотя Николаев в документе не фигурировал. Значит, вопросник 18:07 не родился из признания Соколова. Он пришёл из разработки, которую следователь принёс с собой в комнату.

— Вот источник, — сказал Агранов. — Никакой подделки. Оперативное дело.

— Я и не говорил «подделка».

— Тогда претензия к чему?

— К тому, что вы старое название положили в рот новому задержанному и через тринадцать минут получили его обратно с подписью.

— Соколов мог отрицать.

— Мог.

— Не отрицал.

— Поэтому он остаётся у вас.

Ягода забрал справку Лурье.

— Значит, признание всё-таки результат.

— Результат. Только не тот, который вы принесли в 18:29.

Нарком задержал взгляд.

— А какой?

— Теперь мы знаем, откуда взялся «центр» в вопросе.

Ягода не отдал справку. Вместо этого потребовал личное дело Лурье, журнал работы по Котолынову и документы, на основании которых в 1932 году открыли разработку. Орлов разрешил. Тогда нарком пошёл дальше: раз проверяют происхождение формулировки, поднять партийные материалы по тем же людям, включая решения комиссии ЦК. Поскрёбышев посмотрел на Орлова. Ягода только что повернул его же порядок против секретариата.

— Поднимать? — спросил Поскрёбышев.

— Поднимать.

— Включая московские?

— Все, на которые есть ссылка.

Ягода положил справку Лурье перед секретарём.

— Мои люди будут прикладывать источник каждого вопроса. Тогда и партийная характеристика должна идти с первичными материалами, а не как готовый факт.

— Согласен, — сказал Орлов.

— Хорошо. Запишите.

Поскрёбышев записал: «Партийные характеристики использовать как источник сведений; фактические обстоятельства проверять по первичным материалам». Ягода попросил дать ему копию. Молотов, не поднимая головы, заметил, что такую формулировку придётся потом защищать перед Секретариатом ЦК. Орлов ответил: значит, защитят. Нарком получил бумагу, которая ограничивала НКВД и одновременно открывала ему право задавать неудобные вопросы партийным аппаратчикам.

— Тогда поднимем и партийные решения, — сказал Ягода.

— Поднимем.

— Чудов и московский секретариат будут возражать.

Орлов не ответил. Через десять минут в особый сектор ушло требование выдать старые решения по Котолынову, Румянцеву и Соколову с листами выдачи. Чудов получил копию. Ещё одну забрал Агранов. Новый порядок уже перестал быть только тормозом для Ягоды; тот превращал его в инструмент против соседних кабинетов.

Ягода перечитал распоряжение и вернул лист Поскрёбышеву.

— Я принёс признание, а вы затребовали личное дело следователя, товарищ Сталин.

— Потому что он внёс «центр» в вопрос до начала допроса.

— Следующий протокол получите вместе с источниками вопросов.

Ягода потребовал разрешить ночную проверку связей по обоим перечням, но согласился на запрет новых задержаний без отдельной санкции. Агранов попросил оставить Лурье на работе и получил согласие. За ним поставили незаметное наблюдение силами не ленинградского управления, а московской группы. Исполнитель получил фамилию только после того, как расписался за пакет.

Ягода забрал свой экземпляр сводки и вышел к прямому проводу. Агранов вышел следом. Дверь в кабинет закрылась за ними.

В коридоре Агранов догнал наркома уже у поворота к комнате связи. Ягода шёл быстро и не оглядывался.

— Генрих Григорьевич.

Нарком остановился.

— Что?

— Он требует прикладывать к протоколу всё, откуда мы взяли вопрос. Даже старые разработки.

— Я видел.

— Раньше такого не требовал.

Ягода посмотрел на закрытую дверь кабинета, потом на Агранова.

— Требовал он раньше или нет — не твоя забота. В каждом протоколе теперь будет источник вопроса и твоя подпись.

— Тогда что делать с первыми протоколами?

— Хранить. Все. И наши, и партийные. Хочет происхождение каждого слова — получит происхождение. Если слово пришло из обкома, пиши обком. Если из старой разработки — пиши старую разработку. Не бери на себя чужое.

Агранов понял вторую половину быстрее первой.

— А если после этого крайним окажется партийный аппарат?

— Значит, не мы.

Ягода открыл дверь комнаты связи и перед тем, как войти, добавил:

— На следующий допрос принесёшь адреса, время и свидетелей. Вывод я подпишу сам.

Дверь закрылась. Агранов постоял секунду и ушёл в противоположную сторону, к московской оперативной группе.

В кабинете Поскрёбышев собрал подписанные листы и унёс их в соседнюю комнату для регистрации. Только когда в помещении остались Орлов и Молотов, Молотов поднялся от окна и подошёл к столу.

— Коба, Ягода не остановлен.

— Я не собирался снимать его сегодня.

— Он понял приказ так: прежнюю версию можно оставить, если рядом лежит источник.

— Поэтому подлинники будут у Поскрёбышева.

— В Москве Ягода потребует всю папку.

— Получит заверенные копии.

— А подлинники?

Орлов посмотрел на закрытую дверь.

— В особом секторе. Выдача только по моей подписи.

Молотов поправил очки.

— Тогда внеси это в распоряжение, пока он у прямого провода. Один экземпляр оставь мне.

— Поскрёбышев внесёт. Экземпляр получишь ты.

— Тогда оформляй.

Молотов вернулся к окну. Через минуту Поскрёбышев вошёл обратно с зарегистрированным экземпляром. Ягода всё ещё был у прямого провода.

В 20:32 Поскрёбышев принёс два пакета. Первый — ночные сводки по фамилиям. Второй был без номера особого сектора, только с пометой «лично». Курьер приехал из квартиры Кирова. Внутри лежал небольшой конверт, адресованный от руки: «Товарищу Сталину». Поскрёбышев сказал, что передала Мария Львовна Маркус-Кирова через женщину, оставшуюся с ней после известия о смерти.

Ягода вернулся как раз в тот момент, когда Орлов взял конверт. Агранов вошёл следом, закрыл дверь и остался у шкафа.

— Кто держал конверт после курьера?

— Только я. Печать цела, — сказал Поскрёбышев.

— Зарегистрируйте до вскрытия.

Орлов надорвал край.

Внутри оказался один лист. Несколько строк, написанных неровно, с сильным нажимом в начале и почти исчезавшими буквами к концу. Орлов прочитал молча. Потом ещё раз.

Молотов спросил:

— Что она хочет?

Орлов положил письмо на стол, но Ягоде не подвинул.

Последняя строка была короче остальных:

«Иосиф, не отдавай Серёжу тем, кому теперь выгодна его смерть».