— Кто бил? — спросил Орлов.

Николаев пожал плечами.

— В машине. Потом здесь. Кто стоял ближе.

— Фамилии знаете?

— Они мне не представлялись.

Врач поставил время 10:07 и подписал заключение. Агранов подвинул ему второй экземпляр признания: «Нежелательно или невозможно?» Врач листа не взял. Орлов повернул его обратно к Агранову и запретил подписи до отдыха. Оговорку о возможных травмах при задержании Агранов написал своей рукой. Подлинник заключения вложили в папку Сталина, копии отдали Молотову и в журнал выводов.

Николаева вывели в соседнюю комнату. Охрану поставили из поездной группы, дверь оставили открытой до прихода врача с успокоительным. Сотрудников ленинградского управления к нему не допускали. Перед выходом Николаев попросил вернуть портфель. Ему ответили, что вещи приобщены. Он не спорил, только спросил, где Мильда и дети. Ответа в комнате не было.

Розанов разложил ночные записи на столе и взял карандаш, чтобы поставить номера. Орлов остановил его руку: порядок, появившийся утром, ночным не станет. Всего оказалось 11 листов: 4 Розанова, 3 Баранова, 2 без подписи и 2 листа машинистки. Самая ранняя запись начиналась в 21:18, последняя — в 06:40. Между 01:55 и 03:12 листов не было, хотя журнал отмечал непрерывный допрос.

— Где записи за этот промежуток? — спросил Орлов.

Розанов ответил, что часть вопросов велась устно. Баранов менял сотрудника, машинистку вызывали позже, а в комнате несколько раз оставался представитель управления. Фамилию представителя он не назвал. Агранов сказал, что ночная следственная группа работала по обстановке и непрерывная стенограмма правилами не предусматривалась.

— Правила покажете.

— В Ленинграде их нет, — сказал Агранов. — Инструкции ГУГБ находятся в Москве.

— Вы начальник ГУГБ. Назовите пункт.

Агранов снял очки, протёр стекло платком.

— Допрос оформляется протоколом. Черновые записи служебным документом не являются.

— Тогда почему из них сделали признание?

Агранов надел очки. Розанов остался стоять. На первом листе, написанном Барановым в 21:18, Николаев признавал выстрел и подготовку. Мотив формулировался как месть за отношение к нему партийных органов. Упоминались взыскание, потеря работы, непринятые заявления. Фамилий не было. В 22:05 появился Котолынов — в перечне знакомых, без разговора о Кирове.

Орлов подал Розанову его лист от 23:26 и велел читать вслух. «Своё действие считал политическим». Затем карандашная помета: «уточнить организационные связи». На строке 00:14 Розанов замолчал. Орлов указал на вопрос о группе. Следователь прочитал и его, и начало перечёркнутого ответа Николаева: «Группы у меня не было».

— Кто зачеркнул? — спросил Орлов.

— Я, — сказал Розанов. — Он изменил ответ.

— Новый ответ где?

— На следующем листе.

Розанов раскрыл следующий лист — 00:42. Новый ответ не повторял вопрос о группе: «О моих настроениях знали Котолынов и Румянцев». Орлов потребовал найти подготовку, поручение или оружие. Розанов перевернул лист и положил обратно. Внизу другой рукой стояло: «политическая связь подтверждается». Агранов назвал почерк Баранова; тот ждал в соседней комнате.

Орлов взял 2 неподписанных листа. Бумага отличалась: тоньше, с серой полосой по левому краю. На первом стояли вопросы о старых зиновьевцах. На втором — перечень из 9 фамилий, включая Соколова, Котолынова и Румянцева. Сверху было написано: «центр». Время отсутствовало. В правом углу виднелись 2 отверстия от скоросшивателя, но в общей пачке листы не подшивали.

Секретарь поднёс лист к окну. В бумаге проступал водяной знак ленинградской фабрики и цифры партии. Такие пачки получала канцелярия управления; в следственную комнату их не выдавали. На полях сохранились следы синего карандаша: кто-то ставил номера, затем стёр резинкой. Под косым светом читались 4 и 5. Листы уже входили в другую подборку, откуда их вынули перед передачей Розанову.

Орлов велел хранить серые листы отдельно, не подрезать края и не ставить новых отметок. Отверстия предстояло сравнить со скоросшивателями канцелярии, машинописные буквы — с аппаратами управления. Агранов предупредил, что понадобится специалист из Москвы. До его заключения совпадение машинок доказательством не считать.

— Это откуда?

Розанов не ответил сразу. Серые листы лежали ближе к его правой руке; он передвинул их к Агранову, но Орлов вернул пачку на середину стола. Секретарь записал движение листов и только после этого поднял перо для ответа.

Розанов посмотрел на Агранова.

— Принесли из управления.

— Кто?

— Дежурный фельдъегерь.

— В сопроводительном журнале есть?

— Должен быть.

— Кто принял?

Розанов провёл ладонью по подбородку. Вспомнил фамилию машинистки, потом Баранова, затем сказал, что пакет лежал на столе, когда он вернулся после телефонного разговора. Печати на нём не было. Агранов спросил, уверен ли он, что листы принесли вместе. Розанов ответил не сразу: список лежал сверху, вопросы — под ним.

Орлов велел вызвать Баранова и машинистку по одному. Первой вошла машинистка, Анна Петровна Круглова, 34 лет, сотрудница управления. Она сказала, что в 02:20 получила 2 серых листа от Дроздова лично. Он велел перепечатать вопросы и оставить место для ответов. Слово «центр» на первом листе уже было. Круглова перепечатала только вопросы; список фамилий не трогала.

— Почему не указали автора? — спросил секретарь.

— Мне приказали печатать.

— Кто забрал машинопись?

— Дроздов.

— Розанов утверждает, что листы лежали у него.

Круглова повернулась к следователю.

— Серые — лежали. Белые забрал Дроздов.

Круглова описала «Ундервуд» с номером, оканчивавшимся на 17: западала буква «р». На признании и вопроснике дефект совпал. Дроздов, по её словам, просмотрел 2 экземпляра и велел заменить «организация» на «центр». Копирку она выбросила; утром корзина была пуста. Рядом находились Баранов и неизвестный сотрудник комендатуры.

Розанов повторил фамилию и должность Кругловой секретарю, хотя тот уже записал. Машинистка убрала руки со стола и отказалась подписывать объяснение при нём. Агранов напомнил, что она отвечает следствию. Орлов велел вывести Розанова через первую дверь, Круглову — через вторую; тексты друг другу не показывать. До сверки журнала Розанову запретили покидать Смольный.

Баранов подтвердил время 02:20, но пакет приписал фельдъегерю. Дроздова, по его словам, ночью в Смольном не было: заместитель начальника управления находился в здании УНКВД. Когда ему показали серую бумагу, Баранов узнал список фамилий и сказал, что видел его ещё вечером, до начала допроса Николаева. Список лежал в оперативной справке по бывшим участникам ленинградской оппозиции.

— В котором часу видели? — спросил Орлов.

— Около 20:00.

— Киров убит в 16:30. За 3 часа 30 минут вы собрали 9 фамилий?

— Их не собирали после убийства. Они были в разработке.

— Тогда при чём здесь Николаев?

Баранов посмотрел на Агранова. Тот не помог.

— Проверяли связи.

Орлов потребовал оперативную справку, существовавшую до убийства, с датой заведения и фамилией сотрудника. Баранов сказал, что без него нужную папку не найдут. Орлов велел назвать комнату, шкаф и полку. Номер шкафа Баранов «не помнил»; ключи пришлось оставить на столе. Медведь должен был прислать 2 сотрудников с понятыми, изъять шкафную папку целиком и составить опись на месте.

После выхода Баранова Орлов попросил секретаря прочитать все случаи слова «центр». Их оказалось 4. Первый — на сером листе без времени. Второй — в машинописном вопроснике Кругловой, изготовленном после 02:20. Третий — в выдержке Агранова, составленной к 07:00. Четвёртый — в московском проекте закрытого выступления: «организованный зиновьевский центр в Ленинграде».

Ни в одном свободном ответе Николаева этого слова не было.

Поскрёбышев принёс чай и чёрный хлеб. Орлов взял стакан левой рукой. Агранов посмотрел не на чай, а на оставленное рядом перо. Секретарь поставил блюдце ближе и открыл прямую связь с особым сектором.