Радует, что Кирилл дал слово привезти какие-то исторические книги — заполнение пробелов в знаниях поможет мне справиться с сосущим чувством в груди.
По прошествии двух недель мне лучше становятся понятны эмоции внутри. Незнание, куда себя деть, это скука. Хоть ищи пульт и вводись в гибернацию. С той лишь разницей, что сама я это сделать не могу, да и гибернация заложена во мне как нечто неприятное. Причём ночью, когда ложусь на свою кушетку, мне удаётся впасть в нечто схожее. Люди называют это сном, который бодрит и восстанавливает силы. Меня же он просто отключает от скуки, и это в своём роде приятно.
Я не помню, как пролетели ещё несколько дней. Всё сливается в один серый скучный ком. Кирилла постоянно нет, Саша с Лёшей почти не заглядывают, а я сижу и смотрю в окно. На вопрос «почему мне нельзя прогуляться» мне отвечают коротко:
— Дорогуша, доппельгангеры сидят дома или выполняют лёгкие задачи. Доживёшь до весны — поедем копать грядки.
Или вот ещё моё любимое:
— Тебе что, скучно? Ты когда-нибудь встречала заскучавшую умную колонку? Не придуривайся. Я сказал тебе так не делать.
А я не знаю, как это называется. Аналог чувств? Я ж действительно всего-навсего железка.
Зато в какой-то момент Кирилл притащил книги по истории России. Его любимый период связан с тематикой Бородинской битвы. Что ж, оказалось, что это по душе и мне. Или, может, я просто уже готова на всё, лишь бы не сойти с ума. И все доппельгангеры в самом деле так живут? Никто до сих пор не ввёл себя в вечную гибернацию? Хорошо, я уже смирилась с дырой внутри и даже чуть-чуть разобралась, что это может быть. Полагаю, они переборщили с внедрением в меня потребности общения с близкими, и поэтому я больше напоминаю оставленного под дождём щенка, нежели Клару Смирнову.
В один вечер я, как и обычно, сижу на кухне и с тоской жду, когда же зарядится второй аккумулятор. Слышу, как в дверной скважине поворачивается ключ — судя по тому, что человек не с первого раза может его вынуть и со злости пинает дверь — дела плохи, Кирилл сегодня не в добром настроении.
Пока он раздевается в прихожей, быстро отключаю запасной аккумулятор от розетки и жду, пока мой сожитель уйдёт к себе, чтобы пробежать в комнату.
— Через час придёт Саша, приготовь поесть. И не смей сегодня переключать мою музыку!
Я содрогаюсь от злобы во взгляде Кирилла. Интересно, что с ним произошло?
— Саша без Лёши? — это меня тоже напрягло, поскольку ребята всегда идут комплектом.
— Я сказал, да. — Он уходит к себе в комнату и хлопает дверью.
— Можно было бы и повежливее, — бурчу себе под нос, но иду готовить плов — его, как я успела узнать, Саша очень любит, а я хватаюсь за всё, что может принести близким людям пользу. Несчастный аккумулятор лежит на столе, так и не убранный на своё место в моей комнате.
Спустя какое-то время действительно раздаётся звонок в домофон, и затем в квартиру заходит одна Саша, без Лёши.
— Мне нужно кому-то выговориться, — слышу сквозь прикрытую дверь кухни, — пойдём посидим, пожалуйста.
По голосу кажется, будто она вот-вот расплачется.
— Я тебе написал, что у меня тоже плохой день. Эта дура готовит тебе еду. Ешь, я скоро подойду.
Не могу сказать, что у меня получается оправдать эти обзывательства усталостью Кирилла. В каком бы состоянии ты не находился, разве у тебя есть право так наплевательски относиться к другому? Конечно, я понимаю, что для всех вокруг я вещь и останусь ею до конца дней, но лучше от этих аргументов не становится.
— Привет, мамонтёнок. — Саша входит и грустно приземляется на стул. Она впервые назвала меня так с того момента с моей матерью на свадьбе.
— Я не уверена, что пойму тебя, но мне неприятно видеть, как ты сдерживаешься, чтобы не заплакать. Поэтому можешь рассказать мне то, что хочешь. — Накладываю ей плов и наливаю чай. От тарелки идёт запах, который любой живой человек назвал бы аппетитным. Я же просто распознаю его как что-то вроде «не испорченного продукта, можно есть».
— Даже если ты разговариваешь со мной заложенными программными фразами, как я говорила раньше, ты мне нравишься. — Я рада, что заставляю её чуточку улыбнуться. — Когда-нибудь такие, как Кир, поймут, что вы не дублёры мёртвых, а просто другие, не похожие ни на кого, но очень хорошие. — С этими словами она отодвигает тарелку и кидается в мои объятия.
Конечно, радоваться чужому горю — последнее, что следует испытывать роботу, но такого спокойствия и удовлетворения я не чувствовала, наверное, никогда. Мне всего-навсего нужно было кого-то обнять. Конечно, разум требует поставить сюда маму или Кирилла, но поведение этих двоих оставляет желать лучшего.
— Ну-ну, рассказывай, что случилось и где Лёша? С ним всё в порядке? — На этом моменте на мою грудь проливается поток слёз. На секунду тело замирает, а затем меня пробивает дрожь. — Что с ним?
Саша поднимает голову, но затем ещё сильнее утыкается в меня, ничего не произнося.
— Он умер? — Когда создание тебя неминуемо привязано к чужой смерти, это самое первое, что приходит на ум.
— Нет, ты что! — Саша даже на миг перестаёт рыдать и отстраняется. — Он просто мне снова… сов… совра-а-л!
Слёзы разражаются с новой силой, и вот мы сидим на соседних стульях, я держу Сашу за руку и пытаюсь вытянуть из неё подробности, про себя облегчённо вздыхая, что Лёша жив. Это ведь ещё один человек, который относится ко мне по-доброму. Я ценю его.
— На мамонтёнка сейчас похожа, скорее, ты. Давай успокаивайся и выкладывай. — До меня доходит, что, хоть мы с Сашей совсем мало общались и в жизни Клары, и в моей, мне хочется говорить с ней как с близкой подругой.
— Я не могу тебе рассказать всё. — Она потихоньку успокаивается. — Это связано с работой. Мы ж работаем… не совсем вместе, но часто пересекаемся. Неважно, в общем. И вот он от меня скрыл одну… ну очень важную деталь. — Шмыганье носом. — Он знал, что я очень захочу об этом знать, но до последнего скрывал. Я узнала это вообще от другого человека!
— У меня нет догадок, что там может быть за информация, стоящая твоих слёз, но это всего-навсего работа. Вы с Лёшей вместе точно не из-за работы, — возможно, это я сказала зря, потому что Саша злобно посмотрела на меня и фыркнула.
— Всего-навсего?! Плевать, что это было. Да, это касается работы, но оно важно для меня. И кстати могла бы не говорить об этом так наплевательски — благодаря этой работе ты существуешь.
Понимаю, её это задело, но и сама чувствую несправедливость:
— Знаешь, Саш, а я и сама не понимаю, зачем мне существовать? Я буквально ничего не делаю. Я занимаю пространство в доме! Это глупо, в моей комнате можно было бы оборудовать гостиную, сделать игровую с приставками, поставить бильярд…, а там сплю я! Хотя постойте… имитирую физиологические потребности настоящих людей. Только вот ничего кроме этого мне делать и не позволяется, у хомяка в клетке больше прав.
Замечаю, что слёзы у Саши уже высохли, и она разглядывает меня с максимальным интересом.
— У хомяка хотя бы есть колесо. Оно создаёт иллюзию постоянного движения вперёд, саморазвития, — комментирует она.
Я и не думала, что с моими доводами так быстро согласятся.
— Ну а я могу помыть пол, если Кирилл забудет поставить на станцию робот-пылесос, и тот снова разрядится. И сделаю я это, потому что иначе просто загнусь от скуки.
— Ты всегда можешь попросить Кира ввести тебя в гибернацию. Лёшин дед так делает во время семейных поездок — он ненавидит все эти перемещения на машине.
— Это будет побегом от реальности. Эскапизм, — хвастаюсь тем, что уже успела прочитать все возможные вузовские учебники Кирилла, которые мне удалось здесь найти. Только они и остались — видимо, он и Клара не так давно закончили институт.
— А ты создана для того, чтобы быть для нас этим самым эскапизмом, — усмехается Саша. — Кстати психологи подтвердили, что вы, доппельгангеры, в значительной степени снизили средний уровень горя после смерти близких.
