Друз остаётся один. Он сидит за столом, уставленным остатками ужина, и смотрит на догорающие лампы. В доме тихо, и только цикады в саду продолжают свою бесконечную песню.

Он снова думает о прошедшем разговоре. Будет война. Настоящая, большая война — не пограничный конфликт, не усмирение варваров, а гражданская война, которая расколет Италию на части. Война, которая унесёт десятки, может быть, сотни тысяч жизней.

И он, Марк Ливий Друз, будет одним из тех, кто развязал эту войну.

Друз пытается представить себе будущее. Рим в огне, легионы сражаются на улицах, Форум залит кровью. Потом — победа. Италики входят в Сенат, занимают места, на которых веками сидели Манлии, Юлии, Эмилии. Он сам, Друз, стоит на Рострах и принимает корону из рук своих соратников. Царь Италии. Царь Рима. Повелитель всего полуострова.

Сердце его бьётся быстрее при этой мысли. Марк Ливий не может отрицать: мысль пьянит. Она пьянит сильнее, чем фалернское вино. Пьянит сильнее, чем что-либо в его жизни.

Друз поднимается и начинает ходить по таблинуму. Его тень мечется по стенам, фрескам, портретам предков. Он останавливается перед портретом своего отца. Марк Ливий Друз-старший был цензором, консулом, триумфатором. Он провёл аграрные законы, боролся с Гаем Гракхом, до конца жизни отстаивал интересы сенатской аристократии — оптиматов. И при этом всегда был плебеем. Всегда был «человеком из Ливиев». И патриции никогда не давали ему об этом забыть.

Друз-младший помнит. Помнит, как ещё мальчишкой его не приняли в одну из коллегий, потому что «там собираются только потомки patres». Помнит, как его мать, происходившая из патрицианского рода Корнелиев Сципионов, смотрела на мужа с плохо скрываемым презрением. Помнит, как на Форуме какой-то старый сенатор, имени которого он даже не запомнил, сказал при всех: «Чего ещё ждать от Ливия? Они все одинаковы — выскочки, которые лезут в господа».

В нём всегда жило чувство, что он чужой среди своих. Что, как бы высоко ни поднялся, патриции никогда не примут его за равного. Он может стать народным трибуном, претором, консулом — для них Друз всегда останется плебеем, человеком второго сорта.

И вот теперь ему предлагают корону. Корону, которая сотрёт все различия. Корону, которая заставит этих спесивых патрициев склониться перед ним. Корону, которая даст ему то, чего не дали все его победы и достижения — уважение, страх и власть. Настоящую власть, а не ту игрушечную, которой обладают римские магистраты на свой годичный срок.

Друз смотрит на портрет отца и тихо говорит в пустоту:

— Я подниму наш род на немыслимые высоты. Ливии станут царями.

Он возвращается к столу и поднимает свой кубок. Дорогое вино выпивает залпом, уже совсем не чувствуя вкуса. Потом идёт в спальню. Скоро он должен будет внести в Сенат свой закон. Закон, который изменит всё. Закон, который приведёт к войне.

Друз ложится в постель, но сон не идёт. Марк Ливий лежит с открытыми глазами и смотрит в темноту. И в этой темноте ему видятся картины будущего. Рим в огне. Италийская конфедерация с новой столицей — может быть, в Корфинии, может быть, здесь, в Риме. Он сам, в пурпурной мантии и золотом венце, восседает на троне. Перед ним склоняются бывшие патриции — те самые, что когда-то смеялись над его плебейским происхождением. Теперь они молчат. Теперь они боятся. Теперь они служат ему.

Друз улыбается в темноте.

— Царь, — шепчет он одними губами. — Царь Марк Ливий.

Тарс встречает меня невыносимой жарой и запахом гниющей рыбы. Порт кишит народом: грузчики таскают амфоры с маслом, торговцы орут на покупателей, какие-то подозрительные личности шныряют между складами. Город большой, богатый, но грязный. Узкие улочки завалены отбросами. В канавах хлюпает зловонная жижа. После опрятных городов Вифинии и великолепия Пергама это выглядит особенно удручающе.

Останавливаюсь в доме наместника. Тот суетится, кланяется, обещает всяческую помощь. От него узнаю то, что уже начал подозревать: царь Ариарат VII, обещавший лично прибыть в римскую провинцию, так и не появился.

— Где он? — спрашиваю, стараясь говорить спокойно.

Наместник разводит руками. Растерянное и испуганное лицо римлянина явно показывает страх потерять своё тёплое местечко.

— Не могу знать, сенатор. Мы ждали его у Киликийских ворот. Выставили почётный караул, но царь не прибыл.

— Когда он должен был появиться?

— Ещё неделю назад.

Отпускаю наместника и вызываю гонцов. Приказываю им немедленно отправляться на север, к перевалам, и найти царя Ариарата. Пусть разыщут его и передадут, что римский сенатор ждёт его в Тарсе. Если царь не может прибыть сам, пусть хотя бы объяснит причину.

Гонцы уходят, а мне остаётся ждать.

Дни тянутся медленно. Я не привык сидеть без дела и потому начинаю изучать окрестности. Тарс стоит на реке Кидн, в плодородной долине, окружённой горами. Место стратегически важное: здесь проходят торговые пути с востока на запад, из глубин Азии к морю. В порту грузятся корабли с зерном, шерстью, строевым лесом. Богатство течёт через этот город рекой. Но римской власти здесь почти не чувствуется.

Выезжаю за границы столицы и вижу совсем другую картину. Между греческими городами, разбросанными по побережью, лежат огромные пространства. Горы, ущелья, дикие леса. На этих землях хозяйничают не римские наместники, а местные тираны — мелкие царьки, которые признают власть Рима только на словах. У каждого есть своя крепость, свой отряд головорезов, свои законы. Крестьяне боятся их больше, чем сборщиков налогов. Впрочем, передо мной пресмыкается каждый и приходится чуть ли не отбиваться от их дорогих подарков. Если бы не римская закалка, то сейчас бы точно возгордился и вступил в ненужные сношения.

Проезжаю через рыбацкие деревушки. Люди здесь живут бедно, но свободно. Они платят подати то одному тирану, то другому, а порой и вовсе откупаются от пиратов, которые время от времени наведываются с моря. Пираты… Я вспоминаю операцию Марка Антония. Мы вымели их из западного Средиземноморья, загнали в угол. Но здесь, на востоке, условия для них идеальные. Бесчисленные бухты, глубокие гроты, узкие проливы между скал. Местные царьки не прочь укрыть пиратские корабли за небольшую плату. А римский флот сюда не заходит — у нас просто нет для этого кораблей. Забавно, но местный люд говорит, что пираты на время моего присутствия решили держаться подальше от побережья Киликии. Имя Суллы Корнелия для них что-то вроде пугала. Неужели боятся, что верну сюда флот?

Но в любом случае всё это начинает складываться в неприятную картину. Римская власть в Киликии слаба до смешного. Гарнизоны стоят только в крупных городах. Патрулей нет. Дороги не охраняются. Если пираты решат обосноваться здесь всерьёз, им никто не сможет помешать. А они решат. Это лишь вопрос времени. Разбойники уже ищут новые базы взамен тех, что уничтожил Антоний. Киликия — идеальное место. Пройдёт год, может, два, и здесь появится настоящее пиратское государство. И тогда весь восток Средиземноморья окажется под их контролем.

Возвращаюсь в Тарс мрачным. А здесь ещё и гонцы ожидают меня в смущении.

— Какие новости? — спрашиваю я.

Старший из них мнётся, переступает с ноги на ногу.

— Мы не нашли царя Ариарата, сенатор.

— Как это не нашли?

— Доехали до Киликийских ворот. Там стоит наш пост. Легионеры сказали, что царь так и не пересекал границу провинции. Они вообще не видели никакого каппадокийского посольства.

Чувствую, как внутри закипает злость. Сначала обещает прибыть, а потом не появляется. Теперь выясняется, что он вообще не выезжал из своей Каппадокии. Меня водят за нос.

— Лошадей, — говорю я наместнику коротко. — И людей. Мне нужен небольшой отряд. Поеду в Каппадокию сам.

Тот бледнеет. Если с посланцем такого уровня что-то случится, то о карьере в Риме можно забыть сразу.

— Сенатор, это опасно. Перевалы кишат разбойниками. А в Каппадокии сейчас неспокойно. Говорят, Митридат…