Подхожу к столу. Похоже, тут лежат письма. Начинаю аккуратно открывать и смотреть от кого, — всякие чиновники, наместники, командующие, а это что за разукрашенное?

Написано по-гречески, но с кучей завитушек, словно писала женщина.

«Горгий, принц Каппадокии, царю Митридату Евпатору — приветствия. Как мы и договаривались, я встретился с Ариаратом и убедил его выступить навстречу твоему войску. Он верит, что силы твои незначительны, и что ты не посмеешь напасть на него открыто. Ариарат намерен говорить с тобой как равный с равным и требовать объяснений. Как только он выйдет из города, я позабочусь о том, чтобы ворота Мазаки были закрыты. Надеюсь на твою щедрость после завершения нашего дела. Обещаю, что навсегда стану верным слугой твоего сына, последнего законного представителя каппадокийской династии».

Так вот, оно что. Горгий, «дедушка» нового царя, был предателем. Он убедил Ариарата VII выйти из неприступной Мазаки, пообещав, что Митридат слаб и не опасен. А когда Ариарат вышел, Горгий закрыл ворота. И каппадокийская армия оказалась запертой между стенами собственной столицы и войском понтийцев. Это была ловушка, тщательно спланированная и хладнокровно исполненная.

Насчёт сына, правда, что-то не улавливаю. Получается, мальчик — не просто племянник Митридата. Он что, его сын от родной сестры? Выходит, так. Чёртовы извращенцы!

Тут ещё рядом приложен свиток. Кажется, донесение от кого-то из военачальников:

«Царю Митридату. Потери каппадокийцев — не менее двадцати тысяч убитыми. Наши потери — около тысячи человек. Колесницы показали себя отлично. Пленных, за исключением раненого царя Ариарата не брали, как ты и приказывал».

Так Ариарат, получается, умер от ран во дворце? Надо же. Тогда действительно умер от болезни. Кровопотеря, кстати, считается болезнью? Да, какая к дьяволу разница. Нашёл, о чём сейчас думать, Олег.

Внезапно мой взгляд падает на другие свитки, лежащие чуть в стороне от основной кучи. Стоп, они же с римскими печатями. Письма от Марка Ливия Друза и Гая Марция Цензорина. Первый — это народный трибун, а второй вроде как претендует на место в Сенате.

Внезапно слышу шаги за дверью. Голоса. Кто-то идёт по коридору. Сюда.

Проклятье! Что делать? Бежать? Спрятаться?

Первая мысль — схватить письма и бежать. Но я тут же её отбрасываю. Если заберу письма, то Митридат сразу свяжет их исчезновение со мной. Тогда ведь просто не выпустят отсюда живым…

Быстро возвращаю бумаги на место ровно так, как они и лежали до этого. Несколько секунд и я снова оказываюсь на карнизе. Прижимаюсь к стене спиной и замираю.

Буквально через мгновение дверь кабинета открывается. Слышу голоса. Они что-то обсуждают. Мне что ждать теперь, когда договорят? Да тут свалиться можно в любой момент.

Медленно и аккуратно начинаю обратный путь по карнизу. Ноги дрожат после пережитого напряжения, но я заставляю их двигаться. Шаг. Ещё шаг. Добираюсь до нужной комнаты. Какого⁈ Там кто-то есть. Да почему мне так не везёт! Человек внутри чем-то гремит, шумит и даже говорит сам с собой. Приходится стоять и слушать его почти целый час. Но благо здесь удобнее держаться за стену. Наконец, вроде слуга успокоился и лёг спать. Через некоторое время послышался храп. Проклиная про себя дурацкий карниз, медленно влезаю внутрь помещения.

Снова коридоры и тихое движение к своей комнате. Лишь у себя в спальне позволяю расслабиться. Падаю на кровать и закрываю глаза. Сердце постепенно успокаивается. Дыхание выравнивается. Но мысли не утихают.

Ладно, Горгий, но что надо Друзу и Цензорину? Они не командуют войсками и даже не являются наместниками. О чём переписываются с Митридатом? А может просто пытаются выяснить его планы? Как всё запутанно и непонятно.

Засыпаю лишь под утро, когда небо за окном уже начинает сереть. Впрочем, отдыхать мне долго тоже не дали.

Утром просыпаюсь от громкого стука в дверь. Вскакиваю с кровати и иду открывать.

У порога стоит давешний грек-служитель. Он, как всегда, вежлив и невозмутим.

— Сенатор, царь Митридат прощается с тобой. Его армия уже выступает.

Быстро одеваюсь и выхожу во двор. Зрелище, которое предстаёт передо мной, было ещё более впечатляющим, чем вчера. Армия построена в походные колонны. Пехота, конница, обозы — всё выстроилось в идеальном порядке. Воины стоят молча, ожидая приказа. Офицеры на конях объезжают строй, проверяют готовность.

Митридат в полном боевом облачении стоит у ворот дворца, в окружении свиты.

— Сулла Корнелий, — говорит он, завидев меня. Его лицо озаряется приветливой улыбкой. — Я рад, что ты решил нас проводить. Жаль расставаться с таким гостем.

— Желаю тебе счастливого пути, царь Митридат. И пусть боги хранят тебя и твоё войско.

— Благодарю. Надеюсь, ты запомнишь наше гостеприимство и передашь Сенату, что Понт — верный друг Рима.

Снова пожимаем руки и обнимаемся, словно близкие товарищи. Затем царь Понта вскакивает на коня — огромного вороного жеребца с богатой сбруей. Митридат поднимает руку, и армия приходит в движение. Первыми идут лёгкая конница, за ними — основная колонна: тяжёлая пехота, колесницы, обозы. Потом — снова конница, замыкающая строй.

«Словно парад какой», — думаю про себя, а сам смотрю, как движется понтийская армия. Ровные ряды воинов, сверкающие на солнце доспехи, колышущиеся знамёна. Они уходят на восток, к перевалам, за которыми лежит Понт.

Когда последние отряды скрываются за горизонтом, вдруг осознаю, что вроде как мне тоже пора обратно. Меня ведь там очень ждут. Уверен, прямо на Киликийском перевале потребуют написать срочный отчёт для Сената и сообщение для наместника. Боятся там все до полусмерти и не понимают чего ждать. А что им, собственно, докладывать? В голове какой-то сумбур и до конца так ничего и не понял. Но время ещё есть, — по дороге подумаю, а заодно погуляю по горам. Скоро меня снова ждёт Рим: его узкие улочки, Форум, храм Юпитера на Капитолии… Надо же, кажется, я соскучился по Риму. Пора на самом деле собираться домой.

Понтийская армия остановилась на ночлег всего в трёх днях пути от Мазаки. Огромный лагерь раскинулся на пологом холме у реки. Тысячи костров мерцали в сгущающихся сумерках, и со стороны могло показаться, что здесь собралось целое море огней. Вокруг лагеря уже высился частокол из заострённых брёвен, а у ворот стояли усиленные караулы.

В центре лагеря возвышалась царская палатка. Она была вдвое выше обычных походных шатров и сшита из плотной темно-пурпурной ткани. Внутри горели масляные светильники, и сквозь ткань проступали тени людей, собравшихся на совет. Ни один посторонний не смел приблизиться к палатке ближе, чем на пятьдесят шагов — вокруг стояли телохранители, отобранные лично владыкой.

Внутри палатки за грубо сколоченным деревянным столом сидели четверо. Карты местности, кубки с вином, ненадолго отложенные стилусы — всё говорило, что совет идёт уже не первый час.

Митридат восседал на походном стуле во главе стола. Он был в простом воинском облачении и выглядел уставшим, но глаза его оставались острыми и внимательными. Сейчас в них не было ни напускного радушия, ни притворного гнева — только холодный, расчётливый ум человека, который просчитывает ходы на много шагов вперёд.

Справа от царя сидел Архелай — главный военачальник понтийской армии. Это был человек лет пятидесяти, широкоплечий и кряжистый, с руками, привыкшими скорее к мечу, чем к стилусу. Его лицо, обветренное и загорелое, пересекал старый шрам от виска до подбородка — память о какой-то давней битве. Глаза Архелая, небольшие и глубоко посаженные, смотрели на мир с тем особым прищуром, который бывает лишь у людей, проведших большую часть жизни под открытым небом. Он не носил ни дорогих украшений, ни вышитых одежд — простая кожаная куртка поверх льняной рубахи, потёртые штаны, заправленные в сапоги. Единственным признаком его высокого положения был массивный золотой перстень с царской печатью, подаренный Митридатом за победу над скифами.