Проще всего? Неужели я действительно стал убийцей? Неужели превратился в того, кем никогда не хотел быть? Я ведь никогда никому не желал зла. Мне просто хотелось, чтобы меня оставили в покое.

Какой же это дурдом! Я встаю и начинаю ходить по комнате. Внезапно взгляд останавливается на лежащих бумагах с записями долгов Юлиллы. Сотни тысяч денариев! Никакого покоя теперь мне точно не будет.

Ночь опускается на Рим. Сижу в кресле и смотрю на огонёк лампы. Он колеблется от сквозняка, но не гаснет. Маленький, упрямый огонёк. Я смотрю на него и думаю, что будет дальше.

Враги никуда не делись. Цезарь мёртв, но есть ещё Гай Марий и Цецилий Метелл. Есть сотни сенаторов, которые боятся меня и ненавидят. Много чего у меня есть и даже кое-чего нет — например, денег, которые бы помогли мне справиться с кучей проблем.

Беру чистую табличку и начинаю писать. План действий на ближайшие дни. Стилус скрипит по воску. Русские буквы ложатся оскорбительно ровными строчками на римскую дощечку. Пишу и чувствую, как усталость отступает. Работа всегда помогала мне справиться с тревогой. Когда занят делом, нет времени на сомнения. У меня имеется цель. Я должен спасти этот мир. И если ради этого мне придётся замарать руки — пусть. Цена будет уплачена.

Встаю и подхожу к окну. Небо на востоке начинает сереть. Скоро рассвет. Смотрю на просыпающийся Рим и думаю, что мне ещё предстоит сделать. И впервые за долгое время я не чувствую ни страха, ни сомнений. Рим просыпается. Рим живёт. И я буду жить вместе с ним.

Стою в курии, и воздух здесь спёртый, тяжёлый, будто сам зал давит на плечи. Сенаторы уже расселись по местам, перешёптываются, бросая на меня быстрые, осторожные взгляды.

Председатель собрания Гай Меммий поднимается со своего места, чтобы выставить на обсуждение так волнующую всех тему.

— Сенаторы, — начинает он зычным голосом, привыкшим перекрикивать шум толпы. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить вопрос о продлении диктаторских полномочий Суллы Корнелия. Срок его службы истекает. Закон требует от нас принять решение.

Первым берёт слово Квинт Цецилий Метелл. Патриций выходит в центр зала, поправляет складки тоги, откашливается.

— Уважаемые сенаторы, — произносит он размеренно, словно читает приговор. — Мы все благодарны Сулле за его службу. Диктатор одержал блестящие победы над германцами, разгромил пиратов, терзавших наше море. Наконец, Сулла Корнелий навёл порядок в казне. Как полководец и казначей он проявил себя выше всяких похвал. С этим спорить невозможно.

По залу прокатывается одобрительный гул. Метелл выдерживает паузу, а затем продолжает.

— Но! — его голос взлетает вверх, и он поднимает указательный палец. — Но диктатор — это не только полководец или сборщик податей. Диктатор — это хранитель римских традиций, защитник устоев, блюститель нравов. И здесь, должен с прискорбием заметить, Сулла Корнелий допустил ошибки. Ошибки серьёзные. Такие ошибки, что способны уничтожить нашу великую Республику.

Разгорячившись, Метелл начинает ходить по залу, обращаясь то к одним сенаторам, то к другим.

— Оглянитесь вокруг! Что мы видим на улицах Рима? Штаны! Варварские штаны! Наши граждане, потомки Ромула и Рема, одеваются словно дикие галлы или германцы. И кто подал им этот пример? Кто сам явился в Сенат одетым как варвар? Сулла Корнелий! Он назвал штаны удобными! Немыслимо!

Сенаторы начали возбуждённо переглядываться. Кто-то закачал головой, а кто-то и вовсе бросил на меня осуждающие взгляды. Да, с этими штанами, я, конечно, сильно поспешил. Надоело с открытой задницей ходить, да и тога, больше похожая на обычную простыню, всегда бесила. Но сейчас-то я снова в дурацкой простыне, — штаны в Сенат больше не одеваю. Зачем припоминать?

— Но это лишь внешнее проявление, — продолжает Метелл, и его голос становится тише. — Куда страшнее его покушение на священные устои нашего общества. Я говорю о его безумной затее с отменой рабства и введением так называемого крепостного права.

Он останавливается и обводит собрание тяжёлым взглядом.

— Рабство установлено самой природой! Так было всегда и так будет всегда. Одни люди рождены повелевать, другие — служить. Это закон мироздания. А что предлагает Сулла Корнелий? Он хочет дать рабам свободу! Подобное противоречит естественному порядку вещей!

Зал взрывается криками одобрения. Сенаторы застучали кулаками по скамьям, выражая поддержку. «Так вы же до этого были не против и даже соглашались! Сраные лицемеры!» — еле сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть вслух.

Следующим выступает Марк Эмилий Скавр. Этот гад полностью восстановил своё положение после недавнего скандала с должностью цензора. Ещё бы у него не получилось, — кругом родня сидит и денег навалом.

— Метелл прав, — говорит он. — И я добавлю к его словам ещё кое-что. Всё хозяйство Рима держится на рабах. Кто обрабатывает наши поля? Рабы. Кто трудится в мастерских? Рабы. Кто строит дороги и акведуки? Рабы. Если мы дадим им свободу и превратим их в крепостных, которые могут иметь имущество и требовать плату за свой труд, то всё наше хозяйство рухнет. Это даже не новшество, не спасение — настоящее сумасшествие! Сулла Корнелий, при всём уважении к его военным талантам, показал себя опасным безумцем. Его идеи приведут Рим к гибели быстрее, чем все полчища варваров вместе взятые.

Снова крики, снова стук кулаков по столам. «Задолбали уже стучать! По голове себе настучите!» — мысленно продолжаю злиться.

На трибуну выходит Гай Марий. В последние месяцы в противовес Метеллу и его сподвижникам из оптиматов [1], мой бывший начальник сумел значительно усилить свои позиции в движении популяров[2]. Он обводит зал взглядом, а затем говорит:

— Я не буду повторять слова уважаемых Метелла и Скавра. Они сказали все верно. Но я хочу добавить, что Сулла Корнелий при всех его ошибках, остаётся великим полководцем. Конечно, его военные успехи стали возможны лишь благодаря моим идеям реформы армии или предоставления гражданства италикам. Хочу отметить, что люди с нетерпением ждут этих долгожданных законов, за которые уже многие отдали свои жизни. Ведь именно на основе недавно введённых новшеств наши легионы вновь полны людей, а казна Сената наполнена до отказа. Если же говорить о Сулле, то отмечу, что отрицать полезную роль патриция считаю невозможным. Поэтому хоть и поддерживаю отказ в продлении его полномочий, но всё же полагаю уместным достойно вознаградить за заслуги. Пятьсот тысяч денариев из казны — это справедливая плата за победы над германцами и пиратами.

Сторонний человек мог, пожалуй, удивиться такой внезапной доброте Мария и был бы в этом совершенно прав. Ни о каком благородстве и душевном расположении консула речи не шло. Истинная подоплёка дела состояла в том, что Марий и Сулла пошли на сделку. Сулла согласится с тем, что Марий публично припишет себе его идеи. Взамен этого Сулле будут предоставлены деньги на покрытие долгов перед кредиторами. Марий полагал, что тем самым убивает двух зайцев, — укрепляет свои позиции среди популяров и в самом Риме перед дальнейшей борьбой за власть, а кроме того окончательно ослабляет авторитет бывшего диктатора. Так что тайное предложение Суллы Марий воспринял весьма благосклонно, хоть и удивился очередной хитрости молодого человека.

Сенаторы же в этот момент речи консула одобрительно закивали. Пятьсот тысяч — это не та сумма, которая способна разорить казну, но звучит внушительно, а главное, позволит сгладить возможную негативную реакцию бывшего диктатора.

— Итак, Сенат решил, — подводит итог Гай Меммий. — Полномочия диктатора Суллы Корнелия не продлеваются. Мы благодарим его за службу и награждаем пятьюстами тысячами денариев. Кроме того, — он делает паузу, и я напрягаюсь, хоть и стараюсь не подавать виду, — начавшееся внедрение крепостного права, Сенат повелевает остановить как ошибочное.