— Что слышно о Митридате? — спросил я капитана. — Говорят, у него сильный флот.

— Говорят, сильный, — осторожно ответил капитан. — Но мы о нём мало знаем. Понтийские корабли редко заходят в наши воды. В основном держатся у своих берегов.

— А о царе? Какой он?

Капитан пожал плечами.

— Разное говорят. Одни — что он чудовище, пьёт яды и убивает всех, кто на него косо посмотрит. Другие — что справедлив и щедр, и грекам под его властью живётся лучше, чем под рукой Рима.

— А ты сам что думаешь?

— Думаю, что правда где-то посередине, — усмехнулся капитан. — Цари везде одинаковы. Все хотят власти, денег и славы. А нам, простым людям, лишь бы война нас не задела.

Киваю и снова смотрю на горизонт. Где-то там, за синей полосой моря, лежала Каппадокия. А за ней — Понт, царство Митридата. Царство, которое, по словам одних, было оплотом порядка и справедливости, а по словам других — рассадником зла и коварства.

Кому верить? Как всегда, никому. Надо смотреть самому.

Корабль мягко покачивается на волнах. Солнце поднимается всё выше, заливая палубу ярким светом. Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что ждёт меня впереди. Двор Ариарата, молодого царя, напуганного могуществом соседа. Потом, если удастся, — двор самого Митридата, загадочного и грозного владыки Востока. Двор, где решаются судьбы народов и каждое слово может стоить жизни.

Где-то в глубине души я чувствую странное возбуждение. Это было похоже на то чувство, которое охватывает перед битвой — смесь страха и азарта, когда понимаешь, что назад пути нет, и остаётся только идти вперёд.

Здесь, на востоке, начинается новая глава моей жизни. И я ещё не знаю, чем она закончится. Но осознаю одно: назад не поверну. Хватит прятаться и ждать. Пора действовать, смотреть, понимать. Этот мир огромен и сложен, и я только начинаю его постигать. Впереди — Каппадокия, Митридат и, возможно, самая большая война, которую видело это столетие.

Волны бьются о борт корабля. Вёсла мерно вздымаются и опускаются. Я стою на палубе и смотрю, как далеко впереди, там, где море смыкается с небом, медленно проступают очертания далёкого берега.

Дом Марка Ливия Друза стоял на Палатинском холме, но не на самой его вершине, где теснились особняки древнейших патрицианских родов. Он был расположен чуть ниже, на просторной террасе, откуда открывался вид на Форум и Капитолий. Этот большой дом, выстроенный из светлого травертина, выделялся своей колоннадой коринфского ордера вдоль главного фасада. Вход его украшал родовой знак Ливиев в виде двух дубов и постоянно служил напоминанием, что предки Друза были плебеями, получившими известность не древностью крови, а службой Риму.

Атриум встречает двух важных гостей полумраком и строгой красотой. Пол выложен чёрно-белой мозаикой с геометрическим узором. В центре — имплювий, прямоугольный бассейн для дождевой воды. Стены атриума расписаны фресками, но краски уже поблёкли, а штукатурка кое-где пошла трещинами. Сам дом непривычно пуст. Все рабы отосланы подальше.

Квинт Поппедий Силон расположился на почётном месте, спиной к стене с фреской, изображающей Марса и Рею Сильвию. Он высок, широк в плечах, с грубым, обветренным лицом землевладельца и воина. Его руки, лежащие на столе, покрыты шрамами — не только от меча, но и от плуга. Силон из племени марсов, горного народа, что живёт к востоку от Рима. Марсы славятся храбростью и упрямством, да и сам Силон не раз водил свои когорты в бой под римскими орлами. Теперь он сидит в доме римского трибуна и ждёт долгожданного разговора. Ждёт, впрочем, без всякого подобострастия — как равный.

Гай Папий Мутил устроился напротив. Он из самнитов — народа, что веками воевал с Римом и был покорён лишь после долгих и кровавых войн. Мутил ниже Силона ростом, но сложен также крепко. У него цепкий, острый взгляд человека, привыкшего просчитывать ходы наперёд. Он не воин, как Силон, а скорее политик, организатор, вождь. Его одежда дороже, чем у товарища. Но в глазах горит тот же огонь — огонь неутолённой гордости, огонь народа, который помнит о былом величии и не желает мириться с участью вечно второго.

Стол между собеседниками заставлен едой. Друз не поскупился: свежий хлеб, оливки, сыр из Апулии, жареная рыба, запечённые в меду фрукты. Вино — фалернское, лучшее, какое нашлось в погребах. Но гости всё ещё не прикоснулись к еде. Они ждут хозяина, который отошел проверить, точно ли никого нет в соседних комнатах.

Наконец, Друз возвращается и проходит к столу. Он опускается на своё место — не во главе, а как бы между ними, подчёркивая, что здесь все равны. Марк Ливий берёт кувшин, и сам разливает вино по кубкам. Длинные, тонкие пальцы, гладко выбритое лицо, правильные, почти красивые черты лица говорили всем своим видом, что он политик, но никак не воин. Тени под глазами, и складка на лбу, что появляется у людей, вынужденных постоянно принимать трудные решения, только подчёркивали его жизненные интересы.

— Рабов нет, — произносит Друз, ставя кувшин. — Никто не услышит. Говорите свободно.

Силон пьёт медленно, словно смакуя удовольствие от дорогого вина. Затем ставит кубок на стол и смотрит прямо на Друза.

— Хорошее вино. У тебя всегда было хорошее вино, Марк Ливий. Жаль, что повод для встречи не столь приятен, как это фалернское.

— Повод важный, — отвечает Друз. — И я хочу сразу перейти к делу.

Мутил криво усмехается. Впрочем, к этому все давно привыкли. Когда одна сторона рта поднимается выше другой, никакой красоты не получится, как ни пытайся.

— Ты всегда спешишь, Друз. Дурная римская привычка. У нас в Самнии, сначала едят, потом говорят о деле. Но ладно, мы не в Самнии. Спрашивай.

Друз откидывается на спинку кресла, и его складка на лбу становится глубже. Он смотрит на обоих гостей по очереди — сначала на Силона, потом на Мутила. Затем говорит медленно, словно взвешивая каждое слово:

— Митридат. Понтийский царь. Зачем ему этот закон?

Силон и Мутил переглядываются. Друз замечает короткий, едва заметный обмен взглядами, но не показывает вида.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Силон.

— Я имею в виду золото. Вы получили от Митридата деньги на подготовку выступления. Было даже тайно доставлено оружие — об этом тоже знаю. Я и сам участвую в этом деле, так что не нужно притворяться. Но я хочу понять: зачем Митридату закон о гражданстве для италиков? Не надо отговорок. Деньги передали вы мне, но я уверен, что это вновь интрига от понтийского царя. Мне нужно объяснение. Ладно, италикам необходим закон. Свобода, права, место в Сенате, — всё это понятно и очевидно. Но Митридат? Он ненавидит Рим. Зачем ему давать Риму новых граждан? Зачем усиливать врага, пусть даже и вашими руками?

Наступает тишина. Слышно только, как потрескивают фитили масляных ламп и где-то далеко, в саду, стрекочут цикады. Силон смотрит на свои руки, лежащие на столе. Потом поднимает глаза.

— Ты сам знаешь ответ, Друз. Затем и позвал нас, чтобы подтвердить свои догадки. Хорошо, я скажу. Митридату нужна война. Не здесь, не в Италии. Война на Востоке. Против него Рим выставит свои легионы — те, что сейчас стоят в Азии, и те которые пришлют из Рима. Но если в этот самый момент здесь, в Италии, вспыхнет восстание, Риму придётся разрываться. Часть войск пойдёт на восток, а часть останется здесь. А может, и вовсе никуда не двинутся — если дела пойдут плохо. И тогда у Митридата будут развязаны руки. Он захватит наши провинции без особого труда.

— Значит, мы — отвлекающий удар? — спрашивает Друз. Голос у него оставался ровным и даже почти спокойным. Но пальцы, сжимающие кубок, в этот момент побелели от напряжения.

— Именно, — кивает Силон. — Мы свяжем Риму руки здесь, пока Митридат будет воевать на Востоке. Каждый получает своё.

Друз медленно ставит кубок на стол. Смотрит на вино, на тёмную поверхность, в которой отражается огонёк лампы.

— А если закон примут? — спрашивает он. — Если Сенат согласится дать италикам гражданство? Ведь этот закон уже пытался протащить Гай Марий. И совсем недавно был бунт Сатурнина — он тоже требовал прав для италиков. Если Сенат увидит, что италики готовы воевать за свои права, он может уступить. И тогда не будет восстания. Будет мир. Рим усилится. Он получит сотни тысяч новых граждан — лояльных, благодарных, готовых служить в легионах и платить налоги. Разве это на руку Митридату? Неужели он этого хочет?