Заседание снова тянется бесконечно. Луций Марций Филипп предлагает отправить комиссию в Азию для оценки сил Митридата. Гай Марий требует срочно принять решение о предоставлении гражданства италикам и земли — ветеранам. Большинство отказывается. Спор, ругань… Я сижу, откинувшись на спинку скамьи, и в голове крутится одна мысль: она там, снаружи. Ждёт меня.

В перерыве заседания впервые замечаю странные улыбки в свой адрес. Слухи ползут… Любопытство. Перешёптывания за спиной. Рим — большой город, но в том, что касается сплетен, он меньше самой захудалой деревушки. Здесь все всё знают. И если кто-то заметил, что жена Скавра ходит за мной по пятам, то об этом уже говорит половина Форума.

Мне срочно нужен совет знающего человека…

Оптиматы [1] (лат. optimus — наилучший) — идейно-политическое течение в Древнем Риме во II—I вв. до н.э., которое выражало интересы сенатской аристократии — так называемого нобилитета — в противовес популярам.

Популяры [2] — идейно-политическое течение в поздней Римской республике конца II—I веков до н.э., которое противостояло оптиматам и отражало интересы плебса.

В последние недели Сулла стал чаще бывать у Цезарей. Прежде они общались сдержанно — всё-таки родственники не по крови. Однако две смерти подряд, сначала Юлиллы, а затем и старого Гая Юлия, сблизили их куда сильнее, чем годы формального родства. Горе, как это ни странно, связало их крепче свадебных уз. Сулла находил в этом доме то, чего был лишён в собственном — тишину, участие и неожиданное понимание.

Гай Юлий-младший, ставший после смерти отца хозяином положения, общению с Суллой не препятствовал. Напротив, он видел в нём образец для подражания, человека, сумевшего взлететь на вершину власти в таком возрасте, когда прочие молодые патриции лишь мечтают о первой мало-мальски значимой должности. Старший Цезарь при жизни отзывался о Сулле пренебрежительно, называя его то выскочкой, то дикарём, а то и вовсе человеком без роду и племени. Но Гай Юлий-младший давно понял, что отец попросту ревновал. Ревновал к успеху, славе, той лёгкости, с какой Сулла переигрывал старые семьи на их же поле.

Сам же Гай Юлий-младший считал себя умнее отца. Там, где старший действовал напролом, полагаясь на деньги, яд и связи, младший предпочитал более изощрённую тактику. Так, в Нумидии, куда Цезарь отправился вместе с Гаем Марием, он быстро понял: грубая сила и грабёж — удел простых офицеров. Сам Гай Юлий действовал тоньше. Брал в заложники детей богатых пленников, требовал выкупа и заставлял становиться доносчиками. Отказавшим высылал части детей — сперва отдельные пальцы, затем ноги, руки. До того момента пока родители не сдавались либо не кончалось само тело. В общении с равными Цезарь вёл себя ровно. С теми, кто стоял выше, Гай Юлий был сама учтивость. Тех же, кто находился в его власти, он не считал за людей вовсе.

Старый Цезарь быстро разгадал натуру младшего сына и в последние годы старался не посвящать его в личные дела. Причина была настолько же проста, насколько и ужасна: отец боялся, что сын захочет его убить. Основания для страха были. Старший брат Секст получил львиную долю наследства, а младший чувствовал себя обделённым. И ведь Гай Юлий-младший действительно подумывал о том, чтобы ускорить переход имущества в свои руки. Смерть отца избавила его от этой необходимости, и, узнав о кончине старого Цезаря, он испытал странное облегчение, смешанное с радостью.

Впрочем, обстоятельства смерти отца оставались тёмными, а потому несколько омрачили общее настроение. Секст подозревал в убийстве Гая Мария — тот не выплатил полностью обещанных денег за брак с Юлией, а теперь и вовсе перестал считать себя должным. Мать тайно винила хитроумного младшего сына. Сам же Гай Юлий-младший подозревал мать — ведь именно она по завещанию получала наибольшую часть состояния. Семейство Цезарей напоминало клубок змей, притворявшийся благопристойным римским родом. Если бы Сулла узнал всю подноготную семьи супруги, то верно ужаснулся. Наш герой же считал этот дом почти родным, а старого Цезаря — единственным злодеем в их семье.

Сулла всё ещё плохо понимал людей и оттого шёл к особняку Гая Юлия-младшего с лёгким сердцем и надеждой на совет. Дверь ему открыл раб-привратник, немолодой грек с пустым, ничего не выражающим взглядом. Такие лица бывают у людей, которые слишком много видели и слишком сильно боялись. Сулла шагнул в атриум и сразу ощутил знакомый запах — смесь благовоний, старого дерева и лёгкого аромата жасмина, который так любила Аврелия.

— Господин Гай Юлий в отъезде, — сообщил раб кланяясь. — Госпожа Аврелия дома. Она примет вас.

Сулла кивнул. Он знал, что Гая Юлия нет в Риме — несколько дней назад тот отбыл в Сицилию по поручению Сената. Какое-то запутанное дело о поставках зерна, требовавшее личного присутствия. Честно говоря, Сулла был даже рад этому обстоятельству. Ему нужен был совет женщины — доброй, умной, тонкой, понимающей то, чего он сам при всём своём опыте понять не мог.

Аврелия встретила его в таблинуме. Она полулежала на ложе, облачённая в домашнюю столу мягкого голубого оттенка, перехваченную под грудью тонким пояском. Её тёмные волосы были убраны в простую причёску, открывавшую изящную шею. При виде гостя она улыбнулась той самой улыбкой, которую Сулла всегда находил невероятно тёплой.

— Сулла Корнелий, — произнесла она, поднимаясь ему навстречу. — Ты сегодня рано. Я думала, заседания в Сенате длятся до вечера.

— Так и есть, — ответил он, опускаясь на предложенное место. — Но сегодня я ушёл раньше. Слишком много шума и слишком мало толку.

— Ты выглядишь уставшим, — заметила Аврелия, внимательно вглядываясь в его лицо. — Давай пообедаем. За едой и поговорим.

Они прошли в триклиний. Стол уже был накрыт — свежий хлеб, оливки, сыр, запечённая рыба, разбавленное вино. Никакой роскоши, обычная трапеза римского дома. Аврелия жестом отослала рабов. Те послушно удалились, и никто из них даже не пытался задержаться за дверью, чтобы подслушать разговор господ. Сулла невольно отметил эту покорность, но не смог её увязать с характером самих хозяев дома. Он знал, что иногда рабов наказывают отрезанием ушей. Тем не менее одно дело видеть покалеченных рабов, и совсем другое — винить в этом Гая Юлия, и тем более Аврелию. Казалось, у него просто не могло уложиться в голове, что эти двое на такое способны.

— Рассказывай, — сказала Аврелия, когда они остались одни.

Сулла помедлил. Он отломил кусок лепёшки, повертел в пальцах, положил обратно на тарелку.

— Меня преследует женщина, — произнёс он наконец.

Аврелия улыбнулась.

— Так в чём же печаль? Надо наслаждаться возможностями. Полагаю, половина женщин Рима не отказалась бы провести ночь с героем войны.

— Эта женщина — Далматика. Жена Марка Эмилия Скавра.

Улыбка Аврелии погасла. Она медленно отставила кубок и оценивающе посмотрела на Суллу.

— Расскажи подробнее, — попросила она.

Аврелия слушала молча не перебивая. Когда Сулла закончил, она несколько мгновений сидела неподвижно, осмысливая услышанное.

— Что думаешь делать? — спросила она.

— Поговорить с ней, — признался Сулла. — Или с её мужем. Объяснить, что я не давал повода и это всё какое-то недоразумение.

Аврелия покачала головой.

— Ты не до конца понимаешь Рим, Сулла, — сказала она мягко, почти ласково. — Если заговоришь с ней, слухи вспыхнут с новой силой. Ты дашь пищу для сплетен на месяцы вперёд. Если же пойдёшь к Скавру… — она сделала паузу. — Марк Эмилий Скавр — человек гордый. Он скорее убьёт жену, чем выслушает твои оправдания. И тебя он не простит тоже. Это будет катастрофа в любом случае.

— Что же мне делать? — спросил Сулла, и в его голосе прозвучала растерянность, которую он так старался скрывать от посторонних.