Аврелия подалась вперёд. Её пальцы легли на его запястье — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у нашего героя странно защемило в груди.

— Тебе нужно уехать из Рима, — сказала она твёрдо. — Надолго. Любое другое действие приведёт к конфликту, который ты сейчас не можешь себе позволить. Слухи нужно не опровергать — их надо пережидать. Время лечит такие вещи лучше любых слов.

— Но как я уеду? — возразил Сулла. — Если я покину Рим сейчас, то потеряю остатки влияния. Меня просто вычеркнут из политики.

— А если останешься, то потеряешь влияние с ещё большей гарантией, — ответила Аврелия ровным голосом. — Скавр и Метелл не успокоятся. Такой позор пережить очень сложно. Они используют любую возможность, чтобы тебя уничтожить. А Далматика… — она на мгновение отвела взгляд. — Знаешь, я могу её понять.

— Что ты имеешь в виду? — Сулла удивлённо поднял голову.

Аврелия вдруг встала со своего ложа и пересела ближе к нему. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Сулла почувствовал запах её духов — лёгкий, цветочный, кружащий голову.

— Далматика видит в тебе то, чего нет в её муже, — сказала Аврелия тихо, почти шёпотом. — Силу. Ум. Молодость. Ты — другой. Ты не похож на этих старых патрициев, которые только и умеют, что кичиться предками да пересчитывать сестерции. В тебе есть огонь.

Она замолчала. Её глаза смотрели прямо в его, и в них было что-то такое, отчего у Суллы перехватило дыхание.

— Аврелия… — начал он, но Аврелия не дала ему договорить.

Одним быстрым, решительным движением она подалась вперёд и поцеловала его. Этот поцелуй был не похож на то, что Сулла ожидал. В нём не было ни робости, ни сомнения — только обжигающая, пугающая откровенность. Её губы прижались к его губам, тёплые и мягкие, и на какое-то мгновение мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни Рима с его интригами, ни Сената, ни Далматики, ни страха перед будущим. Были только они двое в тихом таблинуме, в доме, где пахло жасмином.

Сулла ответил на поцелуй. Его руки сами потянулись к ней, обняли за плечи, прижали ближе. Где-то на краю сознания билась мысль: «Это неправильно. Она жена Гая Юлия». Но тело не слушалось разума. Слишком долго он был один, слишком много сил ушло на борьбу, слишком сильно он устал.

Всё произошло бурно и как-то естественно, словно они оба знали, что это случится. Ложе, сбившаяся стола, прерывистое дыхание, шёпот, который не предназначался ни для чьих ушей. В эти минуты Сулла не думал ни о чём. Он просто чувствовал — горячо, остро, по-настоящему.

Сулла уходил, когда за окнами уже сгустились сумерки. Аврелия проводила его до дверей. Она снова была сдержанной и спокойной, словно ничего и не случилось. Только в глубине её глаз поблёскивал какой-то новый, непонятный огонёк.

Домой добираюсь уже в темноте. Поднимаюсь в спальню, опускаюсь в любимое кресло, зажигаю масляную лампу. Огонёк дрожит, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени. Сижу и смотрю на пламя. В голове крутятся обрывки мыслей, и ни одна из них не складывается во что-то осмысленное.

Аврелия… добрая, милая Аврелия…

А ведь я действительно считал её доброй. Видел в ней участие, искренность, душевную теплоту. Мне казалось, что её слова от сердца, а забота бескорыстна. Получается, что всё это время она просто хотела меня как мужчину. И я, глупец, даже не догадывался. Не видел. Не чувствовал. Внимание красивой женщины, конечно, приятно, но зачем мне создавать себе проблемы на ровном месте? Кругом столько свободных женщин.

Какой же я идиот!

Вспоминаю преследующие взгляды Далматики. Из огня да в полымя. «Мной вертят как хотят», — думаю с горечью.

Как всё так выходит? Поднимаю голову и смотрю на своё отражение в бронзовом зеркале. На меня глядит усталый человек с осунувшимся лицом и растерянным взглядом.

— Да возьми ты себя в руки, Олег, — говорю я вслух, и звук собственного голоса приносит странное облегчение. — Учись понимать людей. Учись контролировать свои чувства. Хватит быть идиотом.

Я произношу эти слова по-русски, и они звучат в римской спальне чужеродно, словно заклинание из другого мира. Но именно русский язык возвращает мне ясность мысли и понимание того, что надо делать дальше.

Стою на вершине пологого холма и смотрю на Эпидавр, раскинувшийся внизу. Отсюда с высоты, он кажется игрушечным. Белые домики с плоскими крышами лепятся друг к другу, словно соты в улье. Узкие улочки вьются между ними, как змеи. В центре города возвышается храм Асклепия — массивное здание из светлого камня с колоннами, которые отсвечивают розоватым в лучах заходящего солнца. Вокруг храма зелень. Кипарисы, оливы, какие-то кусты с яркими цветами. Запах моря смешивается с запахом нагретой за день земли и доносится сюда, наверх, лёгким солоноватым ветерком.

Я делаю глубокий вдох. Грудь расширяется, и я чувствую, как с каждым выдохом уходит напряжение последних месяцев. Рим остался где-то далеко-далеко, за синей полосой моря, за горами и пыльными дорогами Италии. Там сейчас духота, интриги, бесконечная грызня за власть. А здесь тишина. Здесь покой. Здесь можно просто стоять и смотреть на закат, не думая о том, кто и какой нож точит за твоей спиной.

Медленно спускаюсь с холма. Дорога петляет между кипарисами. Камешки похрустывают под сандалиями. Иду один, без сопровождения. Ни охраны, ни рабов, ни клиентов. Только я и вечерний Эпидавр.

Странное чувство — быть одному в чужом городе, но не бояться. В прошлой жизни я всегда нервничал, оказавшись в незнакомом месте без компании. Теперь всё иначе. Знаю, что могу постоять за себя. Тело помнит сотни приёмов, мышцы сами напрягаются при малейшей опасности. Обычные бандиты не представляют для меня никакой угрозы. Есть чёткое понимание того, что сейчас способен противостоять чуть ли не сотне хорошо обученных воинов. Зачем тогда вообще брать с собой охрану?

Прохожу мимо небольшого святилища, посвящённого какому-то местному божеству. У входа сидит старуха и продаёт амулеты. Она поднимает на меня глаза, щурится подслеповато и вдруг улыбается беззубым ртом.

— Благословен будь, путник, — говорит она по-гречески. — Купи амулет. Асклепий хранит тех, кто носит его знак.

Беру не думая. Асклепий — бог врачевания. Здоровье с этим творящимся дурдомом мне точно нужно. Но не хочу сейчас думать о проблемах. Вхожу в город через южные ворота. Стража уважительно приветствует. Все знают, что у них в гостях важный человек, хоть и немного странный, — отказывается от всякого сопровождения и охраны.

Улочки Эпидавра уютны и опрятны. Мостовые вымощены ровными плитами, кое-где даже видны следы недавнего ремонта. Город явно не бедствует. Храм Асклепия привлекает паломников со всей Греции, а где паломники — там и деньги. Прекрасный театр, гостиницы, таверны, лавки с благовониями и лечебными снадобьями — всё это кормит местных жителей.

Останавливаюсь у лавки, где продают фигурки богов. На полке красуется целый пантеон: Зевс с молнией, Афина в шлеме, Аполлон с лирой, Марс с мечом. Беру в руки Марса. Проклятье! У него же моё лицо!

— Кто сделал эту фигурку? — с волнением спрашиваю у торговца.

— Не знаю. Нам отправляют фигурки римские ремесленники. Купите, господин. Сейчас Марса быстро раскупают, — словно помешательство какое.

Он называет цену. Торгуюсь для приличия, но в итоге плачу, не особо сбивая. Эта фигурка меня прямо потрясла. Что за срань такая творится? Надо бы выяснить позже. Не верю я в подобные случайности.

Прячу покупку в сумку и иду дальше. Навстречу попадаются прохожие. Греки, римляне, какие-то восточные купцы в пёстрых одеждах. Женщины несут корзины с фруктами. Дети с визгом носятся между колоннами портика.

Мне определённо нравится эта поездка. А ведь я не ожидал, что Сенат с такой готовностью согласится с моим предложением лично поехать на Восток и разобраться в обстановке. Прямо чуть ли единогласно поддержали, — даже слегка обидно стало. Но ничего, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Подхожу к роскошному особняку, в котором меня разместил наместник. Вот что делает статус сенатора и бывшего диктатора. Не зря, значит, надрывался. Зайти внутрь дома, впрочем, не успеваю. Прямо у порога меня встречает посыльный и передаёт письмо.