Беру, разворачиваю. Печать Гнея Петрея. Что-то точно случилось. Петрей не стал бы писать по пустякам. Поднимаюсь к себе и разворачиваю свиток.

'Сулла, друг мой, пишу тебе с тяжёлым сердцем. В Риме произошли события, которые иначе как безумными не назовёшь. Как ты знаешь, в последнее время популяры были крайне неспокойными и все требовали принять законы в пользу плебса. Впрочем, всё ограничивалось лишь публичными выступлениями и обычными возмущениями отставников. Но неожиданно народный трибун Луций Аппулей Сатурнин, пользуясь поддержкой ветеранов и городской бедноты, умудряется провести через Народное собрание самые радикальные законы. Земля для ветеранов, хлеб для неимущих, права для италиков — словом, всё то, чего годами добивались популяры, Сатурнин продавил за один месяц. Он действовал напористо, не считаясь ни с какими традициями. Ветераны, многие из которых служили под началом Гая Мария, стали его главной опорой. Они заполонили Форум, кричали, угрожали каждому сенатору, кто пытался возражать. Сенат должен одобрить волю народа, — орали голодранцы.

Оптиматы, разумеется, не стерпели. Марк Эмилий Скавр, Квинт Цецилий Метелл и их сторонники начали собирать ответные силы. На улицах произошли стычки. Неделю назад противостояние достигло пика. Сатурнин и его соратники, почувствовав свою силу, пошли на открытый конфликт. Они осадили дом Метелла. Тот пытался обороняться, но силы были неравны. Толпа ворвалась внутрь. Метелла выволокли на улицу. Он кричал, взывал к богам, законам и совести нападавших. Его не стали слушать и забили дубинками прямо перед его собственным домом. Сын Метелла бежал из Рима.

Сенат пришёл в ужас. Убийство консуляра, человека из древнейшего рода, — такого в Риме не случалось со времён Гракхов. Немедленно было созвано экстренное заседание. Гай Меммий зачитал постановление: действия Сатурнина и его приспешников объявляются мятежом. Старшему консулу Гаю Марию повелевается ввести в город войска и восстановить порядок любой ценой.

Гай Марий колебался два дня, видать, не хотел идти против своей же партии. В Сенате заговорили уже о его смещении, и только после того он ввёл легионы в город.

Начались уличные бои. Это было кровавое безумие. Римляне убивали римлян на улицах родного города. Форум превратился в поле битвы. Кровь текла по мостовым.

Сатурнин и его ближайшие сторонники укрылись в храме Юпитера. Марий осадил храм. Ходят слухи, Сатурнин кричал, обращаясь к Марию, что тот якобы в своём письме лично обещал ему поддержку, а сейчас предаёт. Консул же заявил, что не писал ему никакого письма и тот, верно, совершенно обезумел.

Этой же ночью восставшие попытались вырваться из окружения и в итоге их перебили всех до одного. Сейчас в Риме понемногу восстанавливается порядок. Сенат объявил Сатурнина врагом народа, его законы отменены. Тела убитых вывозят за город и сжигают в общих ямах. Город зализывает раны, но напряжение не спадает. Слишком много крови пролилось. Слишком много взаимных обид. Боюсь, это только начало.

Такие дела, Сулла. Будь осторожен. Возвращайся, когда сможешь. Ты нужен здесь. Твой друг Гней Петрей'.

Откладываю свиток и замечаю, что руки дрожат. Не ожидал я такого поворота. Когда писал Сатурнину почерком Гая Мария и обещал тому всяческую поддержку, совсем на такое не рассчитывал. Казалось, грех не воспользоваться шансом. Ведь я работал секретарём у Мария, хорошо знаю его почерк и даже тайные знаки. У меня сохранилась и одна из его печатей. Всё равно не был уверен, что Сатурнин поверит сообщению. Ещё бы, ведь сказал ему не искать встречи с Марием и даже сжечь письмо ради сохранения тайны. Он ведь мог всё равно перепроверить, а если бы даже и клюнул… Я думал, что это в лучшем случае вызовет политический скандал, — начнутся дебаты, взаимные обвинения, судебные разбирательства. Хотелось, чтобы противники увязли в грызне, пока я буду в отлучке, но такое не предвидел…

Убийство Метелла. Уличные бои. Осада храма. Резня. Сотни, если не тысячи погибших. И всё это из-за одного письма. Из-за меня.

Встаю и подхожу к окну. Темнеет. Где-то вдалеке лает собака. Внизу слышен женский смех.

Правильно ли поступил? Я ведь не хотел крови. Думал только ослабить противников. Разве это преступление? Виноват ли я в том, что Сатурнин оказался безумцем? Усталость наваливается свинцовой тяжестью. А ведь Гай Марий, пожалуй, догадается, чьих рук это дело…

Может, зря я всё это сделал? От меня уже скоро будет разить смертью. Пытаюсь поступать правильно, а получается как-то не так. Проклятье! Дурацкое письмо! Тупой Сатурнин!

Успокойся Олег, успокойся… Дыши глубоко. Ты хороший человек, — помни об этом.

За окном окончательно темнеет. Цикады заводят свою ночную песню. Я гашу лампу и ложусь спать. Завтра будет новый день. Завтра я снова двинусь в путь и, надеюсь, никого в этот раз не убью…

Вифиния мне определённо нравилась. Я ехал, не спеша, жадно разглядывая местные достопримечательности. Сочная зелень долин, аккуратные ряды оливковых рощ, тучные стада овец на склонах холмов приятно радовали мой взор. Дороги тоже содержались в образцовом порядке — ни ям, ни рытвин, мосты добротные, каменные. На постоялых дворах подавали свежий хлеб, сыр, молодое вино. Не было ни нищих, ни заброшенных усадеб. Всё дышало довольством и порядком.

«Богатая земля», — отметил я про себя.

Никомедия открылась мне с вершины последнего холма. Столица Вифинии раскинулась на берегу глубокого залива. Белые дома с черепичными крышами спускались террасами к самой воде. В гавани покачивались десятки кораблей — торговые суда, рыбацкие лодки, пара военных бирем. Над городом возвышался акрополь с царским дворцом, окружённый массивной стеной из серого камня. Дворец был построен в греческом стиле, с колоннадами и фронтонами, но чувствовалась в нём и восточная пышность: позолоченные статуи у входа, яркие фрески на стенах, дорогие ткани, свисавшие с балконов.

У ворот меня встретил отряд царской гвардии — рослые фракийцы в блестящих доспехах, с длинными копьями и кривыми саблями на поясе. Их начальник, поседевший ветеран с грубым лицом, низко поклонился и произнёс по-гречески:

— Царь Никомед ожидает тебя, римский сенатор. Следуй за мной.

Меня ведут через анфиладу залов, каждый из которых был богаче предыдущего. Мозаичные полы изображают сцены из греческих мифов: вот Геракл душит немейского льва, тут Персей отрубает голову Медузе, здесь Дионис ведёт за собой толпу вакханок. Стены были отделаны мраморными плитами с тонкими прожилками. В воздухе пахнет благовониями — смесью мирры и ладана, от которых слегка кружится голова.

В тронном зале людно. Царедворцы в расшитых золотом одеждах стоят вдоль стен, перешёптываясь и бросая на меня оценивающие взгляды. Я иду мимо них, чувствуя себя неуютно. Слишком много пышности, слишком много показного богатства. Римляне в этом смысле куда скромнее — даже в домах самых богатых патрициев нет такого обилия золота и драгоценных камней.

Никомед II восседал на троне из слоновой кости, инкрустированном перламутром и золотом. Это был человек лет шестидесяти, грузный, с одутловатым лицом и тёмными мешками под глазами. Голова его увенчана простой диадемой — узким золотым обручем без всяких украшений. Одежды на нём были пурпурные, расшитые серебряными нитями, но сидят они на тучном теле мешковато, словно сшиты на кого-то другого. Пальцы царя унизаны перстнями с огромными камнями. Никомед тяжело дышал, и при каждом вдохе его грудь вздымалась, а на лбу выступали капельки пота.

Рядом с троном стоят два молодых человека, явно его сыновья, и несколько советников с подобострастными лицами. Чуть поодаль, у колонны, я заметил человека в римской тоге — видимо, представитель ростовщиков, обосновавшихся в Вифинии. Он смотрел на меня с плохо скрываемым любопытством.

Я подошёл к трону и склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет — не больше и не меньше. Римский сенатор не падает ниц перед чужеземными царями, даже если эти цари — союзники Республики.