— Приветствую тебя, царь Никомед, от имени Сената и народа Рима.

Никомед приподнялся с трона и сделал жест рукой, приглашая меня сесть на приготовленное кресло — роскошное, с резными подлокотниками в виде львиных голов. Голос у него оказался неожиданно тонким для такого грузного тела, с характерными старческими нотками.

— Приветствую и я тебя, Сулла Корнелий, — произнёс он, растягивая слова, словно пробовал их на вкус. — Рим оказал мне великую честь, прислав столь прославленного мужа. Мы наслышаны о твоих победах. Германцы, пираты… ты поистине любимец Марса.

— Ты слишком добр, царь, — ответил я усаживаясь. — Моя поездка носит мирный характер. Сенат желает лучше понять нужды своих союзников на Востоке.

— Нужды, — повторил Никомед и тяжело вздохнул. — Сенат желает понять наши нужды. Что же, это похвально. Очень похвально.

Он сделал знак рукой, и слуги внесли подносы с угощением: финики, засахаренные фрукты, маленькие пирожки с мясом, кубки с охлаждённым вином. Всё было подчёркнуто изысканно, но мне, признаться, было несколько неудобно есть, когда другие стоят и смотрят на меня голодными глазами. Странный этикет при дворе у этих вифинийцев…

— Сулла Корнелий, — начал Никомед, отпив глоток вина, — я хочу, чтобы ты знал: Вифиния верна Риму. Мы всегда были верны Риму. Мой отец, мой дед, мой прадед — все мы чтили договор с Республикой. Но сейчас нам очень трудно.

Он замолчал и обвёл зал трагическим взглядом, словно ожидая сочувствия от придворных. Те послушно закивали, изображая скорбь.

— Трудно? — переспросил я. — Проезжая по твоим землям, царь, я не заметил следов разрухи. Поля возделаны, дороги исправны, города многолюдны. Страна производит впечатление процветающей.

Никомед покачал головой, и его щёки затряслись.

— Это не так, Сулла Корнелий. То, что ты видел с дороги — это фасад, за которым скрывается упадок. Наши крестьяне разорены. Знаешь ли ты, сколько зерна мы продаём Риму?

— Знаю, — ответил я. — И знаю, что Рим платит за него высокую цену. Выше, чем где бы то ни было в Средиземноморье.

— Высокую цену, — горько усмехнулся Никомед. — Деньги уходят не крестьянам, а ростовщикам. Эти стервятники обложили нас данью хуже, чем любой завоеватель.

От таких словах римлянин, стоявший у колонны, заметно напрягся. Я бросил на него быстрый взгляд и снова повернулся к царю.

— Объясни, — сказал я коротко.

— Охотно, — Никомед подался вперёд, и его глаза оживились. — Рим постоянно требует от нас воинов для своих легионов. Мы посылаем лучших мужчин. Лучших! Они уходят и не возвращаются. Кто остаётся работать на полях? Старики, женщины, дети. А поля требуют рук. Земледельцы вынуждены брать в долг у ваших банкиров. Мои подданные в долгах, как в шелках.

— Риму нужны легионеры, чтобы защищать вас самих, — возразил я.

— Скажите это Митридату.

Имя понтийского царя повисло в воздухе. Придворные зашептались, некоторые машинально оглянулись на окна, словно ожидая увидеть там вражеские войска.

— Митридат, — повторил Никомед. — Он сидит в Синопе, будто паук в центре паутины. Его армия растёт с каждым месяцем, а шпионы повсюду. Он уже поглотил Колхиду и поставил своего ставленника в Пафлагонии. Уверен, что скоро нападёт и на Каппадокию!

— Сенат понимает всю сложность, — кивнул я. — Поэтому я здесь.

— Тогда ты должен понимать, — царь вцепился пухлыми пальцами в подлокотники трона, — что моё положение отчаянное. Рим должен помочь нам. Войсками, деньгами, оружием. Иначе…

Он не закончил фразу, но смысл её был ясен. Я помолчал, обдумывая услышанное. Царь явно сгущал краски, но доля правды в его словах, безусловно, была. Митридат действительно наращивал силы, а Вифиния находилась на острие возможного конфликта.

— Суть моей поездки как раз в том, чтобы понять, насколько серьёзна опасность. Я благодарен тебе за откровенность, царь Никомед. Теперь мне нужно увидеть царя Понта и понять его устремления. Только тогда я смогу составить полную картину и доложить Сенату.

Никомед заметно помрачнел.

— Ты едешь к Митридату?

— Такова моя задача.

— Это опасный путь. Митридат хитёр и коварен. Он очарует тебя, засыплет подарками, напоит лестью. Не верь ему, Сулла Корнелий. Не верь ни единому его слову.

— Ценю твою заботу, царь, — ответил поднимаясь. — Но бояться мне нечего. Я всего лишь посланник, а не враг. К тому же римских сенаторов не так просто очаровать.

Никомед долго уговаривал меня остаться. Обещал охоту в своих заповедных лесах, пиры с танцовщицами, прогулки на царской галере по заливу. Я вежливо, но твёрдо отказался. Каждый лишний день, проведённый здесь, был бы потерян для дела. Мне нужно было в Пергам, а оттуда — дальше на восток.

Расстались мы холоднее, чем встретились. Никомед, видимо, рассчитывал, что я стану его ходатаем перед Сенатом, буду просить для него денег и войск. Я же не обещал ничего, кроме правдивого доклада.

Пергам встретил меня палящим солнцем и резким ветром с моря. Город был великолепен. Акрополь на горе, храм Афины с колоннадой из голубоватого мрамора, театр на десять тысяч зрителей, вырубленный прямо в скале, знаменитая библиотека, уступавшая разве что Александрийской. Всё дышало древней культурой, эллинской учёностью, утончённым вкусом. Но присмотревшись, я заметил тревожные признаки. Люди на улицах были одеты бедно. Торговцы на рынке сидели с кислыми минами, и товаров у них было немного. У лавок ростовщиков толпились очереди.

Понятно, что провинция Азия подчиняется на прямую Риму, но такой упадок прежде богатого края сильно бросался в глаза. И зачем, спрашивается, отдавать сбор податей откупщикам? Им же главное — вытащить из населения всё до последнего асса. Публиканы сразу заплатят в казну определённую сумму, но затем они возьмут своё пятикратно. Даже российским чиновникам такие откаты не снились. В любом случае будет интересно послушать наместника.

Резиденция главы провинции Азия находилась в бывшем дворце пергамских царей — огромном здании, построенном ещё при Атталидах. Здесь всё говорило о былом величии: просторные залы, фонтаны во внутренних двориках, сады с экзотическими растениями. Но теперь в этих залах хозяйничали римляне, и это вызывало странные чувства.

Публий Рутилий Руф принял меня в своём кабинете — большой комнате, заваленной свитками, табличками, долговыми расписками. Сам он сидел за массивным столом из кипарисового дерева и что-то писал, не поднимая головы. Это был человек лет пятидесяти, сухощавый, с острыми чертами лица и быстрыми, цепкими глазами.

Мы с Рутилием Руфом уже знакомы. Давний друг и соратник Гая Мария, легат в Югуртинской войне, консул несколько лет назад, а теперь — наместник богатейшей провинции. Очевидно, что товарищ Мария не будет ко мне слишком расположен. Тем более сейчас он явно том месте, куда обычно назначают своих людей, чтобы те могли улучшать своё материальное положение. Судя по тому, что я видел на улицах Пергама, Рутилий Руф пользовался этой возможностью в полной мере.

— Сулла Корнелий, — произнёс он, оторвавшись от бумаг и поднимаясь мне навстречу. — Рад тебя видеть. Слышал, ты теперь сенатор и даже успел побывать диктатором.

Он говорил с лёгкой, едва заметной иронией. Словно напоминал мне, что я всё ещё молод и мои достижения — скорее случайность, чем результат заслуг.

— Приветствую, Публий Рутилий, — ответил я, усаживаясь в предложенное кресло. — Сенат направил меня оценить обстановку на наших восточных границах.

— Оценить обстановку, — усмехнулся Руф. — Громкие слова. А по сути — очередная проверка, которая ничего не изменит. Впрочем, спрашивай. Скрывать нечего.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Провинция производит впечатление бедной. Люди едва сводят концы с концами. А ведь это Азия — богатейшая в прошлом из наших земель. Куда уходят деньги?

Рутилий Руф откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня с выражением усталого превосходства, какое бывает у старых служак, вынужденных объяснять очевидные вещи неразумным юнцам.