— Ты верно заметил, сенатор, — провинция в тяжёлом положении. Но причина не в том, что мы слишком много забираем. Причина в том, что мы слишком мало защищаем. Понимаешь, о чём я?

— Не совсем.

Руф встал и подошёл к большой карте, висевшей на стене. Он ткнул пальцем в восточную часть Малой Азии.

— Вот он, Понт. Ты знаешь, сколько кораблей у царя Митридата? Какое количество воинов имеет, и как много золота в его казне? Нет, Сулла Корнелий, даже не пытайся угадать. Скажу тебе: много, очень много. Больше, чем Рим себе может представить.

Он провёл рукой по карте, очерчивая границы.

— Митридат — не просто восточный царёк, который хочет оттяпать кусок земли. Он — угроза всему Востоку. Его шпионы работают в каждой стране, а послы плетут интриги при каждом дворе. У него есть связи с пиратами, армянским царём, парфянами. Он годами готовился к войне и сейчас вполне готов. А что у нас?

Рутилий Руф повернулся ко мне и развёл руками.

— У нас в Азии два легиона. Два! Да и те находятся в не самом лучшем состоянии. Гарнизоны в городах — ничтожны. Флота практически нет. Если Митридат ударит сейчас, провинция падёт за дни. Всё, что мы выжимаем из местного населения в виде податей, тратим на подготовку к обороне, которой у нас всё равно нет.

— Значит, — медленно произнёс я, — ты сознательно душишь провинцию огромными поборами?

— Подати взимают публиканы, — резко ответил Руф. — И признаюсь у меня нет к ним никаких претензий. Они не только заплатили деньги в казну, но и содержат местные легионы.

— Ты не боишься, что население восстанет? — спросил я. — Что эти люди, которых откупщики обирают до нитки, перейдут на сторону Митридата при первой возможности?

Рутилий Руф усмехнулся.

— Они перейдут на его сторону в любом случае. Это Восток, Сулла Корнеллий. Здесь не любят римлян. Нас терпят, потому что мы сильны. Как только появится кто-то более могущественный — они переметнутся к нему не задумываясь. Не обольщайся.

— И что же тогда делать?

— То, что я и делаю. Охранять границы и накапливать золото. А Сенату нужно как можно скорее слать сюда подкрепление.

Я помолчал, переваривая услышанное. Рутилий Руф, при всей его резкости, был прав в главном: провинция находилась в смертельной опасности. Но его действия мне всё равно казались пагубными.

— Может быть, есть способ укрепить провинцию, не доводя людей до отчаяния?

— Молодость, — Рутилий Руф вздохнул, и в его голосе прозвучало что-то похожее на отеческое снисхождение. — Ты ещё молод и полон иллюзий, Сулла Корнелий. Тебе кажется, что можно быть добрым для всех — для плебса, Сената, легионеров. Но в жизни так не бывает. Всегда кто-то платит и страдает. И сейчас страдает местное население, чтобы завтра не страдали римляне.

— Благодарю за откровенность, Публий Рутилий.

— Не за что. Передай Сенату, что Востоку нужны войска. Срочно. Иначе мы потеряем всё.

Я кивнул и уже направился к выходу, когда Руф неожиданно добавил:

— Будь осторожен, Сулла Корнелий. Митридат — опасный противник. Не такой, как германцы. Те лезут напролом, а этот хитёр. Он попытается тебя запутать, обмануть, купить. Не поддавайся.

— Постараюсь, — ответил я и вышел.

В Пергаме я провёл ещё несколько дней. Осмотрел укрепления, посетил арсенал, поговорил с командирами местных гарнизонов. Всё, что рассказывал Рутилий Руф, подтверждалось. Два легиона были укомплектованы едва наполовину. Оружие старое, требующее замены. Запасы продовольствия на складах — минимальны. Флот, базировавшийся в Эфесе, насчитывал всего два десятка кораблей, и те в плохом состоянии.

Но было и другое. Я видел лица простых людей. Греков, фригийцев, лидийцев — всех тех, кого римские публиканы обложили непосильными податями. В их глазах читались страх и затаённая ненависть. И точно не к Митридату.

Вспоминаю уроки из прошлой жизни. Книги и фильмы говорили, что империи редко рушатся от внешних ударов. Сначала они гниют изнутри, когда люди перестают верить в справедливость власти. Если налоги становятся грабежом, а закон — орудием угнетения, то никакая власть не сможет долго держаться. И здесь, в Азии, этот процесс шёл полным ходом.

Впрочем, долго обдумывать уроки истории мне не дали. Письмо от Ариарата VII, царя Каппадокии недвусмысленно заставило поменять мои планы. Царь или его помощник писал на изысканном греческом, с цветистыми оборотами и многочисленными ссылками на богов.

«Ариарат, милостью богов царь Каппадокии, приветствует достопочтенного Суллу Корнелия, сенатора римского народа. До меня дошли вести, что ты направляешься на Восток с миссией мира и доброй воли. Я хочу видеть тебя в моей столице, чтобы обсудить дела, касающиеся безопасности наших государств. Мой дом открыт для тебя, и я приму тебя со всеми почестями, каких заслуживает посланник великого Рима. Знай, что Каппадокия, как и всегда, верна союзу с Римской республикой и ищет защиты от общего врага, чьё имя тебе известно».

Далее следовали обычные заверения в дружбе и почтении. Я отложил письмо и задумался. Каппадокия была ещё одним слабым звеном в обороне римского Востока. Её царь был молод и неопытен. Страна раздиралась внутренними противоречиями. Ходили слухи, что Митридат желает посадить на каппадокийский трон своего ставленника — марионеточного царя, который бы плясал под понтийскую дудку. Должен ли Рим вмешаться?

В любом случае нужно ехать и разбираться на месте. Но прежде следовало закончить дела в Пергаме и отправить отчёт в Сенат.

Я сел за стол и начал писать. Описывал состояние провинций, опасность, исходящую от Митридата, нехватку войск и флота. О действиях публиканов говорил сдержанно, но прямо: они подрывают доверие к Риму и толкают местное население в объятия врага. Закончил отчёт предложением: немедленно усилить восточные гарнизоны и направить в Азию дополнительные легионы.

Запечатав письмо, я вызвал одного из прикреплённых мне людей.

— Доставить в Рим лично в руки председателю Сената, — сказал я ему.

— Будет сделано, сенатор. Отправим отряд сегодня же.

Через три дня я покинул Пергам и направился к побережью. Мой путь лежал в Каппадокию, и добираться туда предстояло морем. В порту меня ждала быстроходная бирема, любезно предоставленная Рутилием Руфом, желающего как можно скорее избавиться от моего присутствия. Впрочем, команда была подобрана из опытных моряков, знавших здешние воды как свои пять пальцев, так что я был не в обиде.

Мы вышли в море на рассвете. Солнце поднималось из-за горизонта, окрашивая воду в розовато-золотые тона. Берег Малой Азии постепенно отдалялся, превращаясь в тонкую полоску на горизонте. Ветра не было, и гребцы мерно взмахивали вёслами, задавая ритм. Я стоял на носу корабля и смотрел на море. Оно было спокойным, почти зеркальным. Ни одного паруса на горизонте, ни одной подозрительной точки.

— Пиратов здесь больше нет, — заметил я, обращаясь к капитану.

Тот вежливо кивнул.

— Верно, господин. Ещё год назад в этих водах нельзя было пройти и десяти стадий, чтобы не наткнуться на разбойников. Теперь — тишина.

Вспоминаю операцию Марка Антония. Разделённый на мелкие отряды флот тогда сделал почти невозможное — за несколько недель очистил море от пиратских шаек. Их базы были сожжены, корабли потоплены или захвачены, главари казнены. Оставшиеся в живых бежали на восток, в Киликию, под защиту тамошних царьков. Но даже там они теперь сидели тихо, не решаясь высунуться.

Глядя на скалистые берега, мимо которых мы проплывали, понимаю, почему пираты так любили эти места. Бесчисленные бухты, глубокие гроты, скрытые от глаз, узкие проливы между скал — идеальное убежище для тех, кто живёт морским разбоем. Можно спрятать целый флот, и никто не найдёт. В греческих мифах именно здесь Одиссей сражался с циклопами и сиренами. Совсем не зря их сюда поместили.

На эта тишина казалась мне обманчивой. Слишком много сил ушло на то, чтобы её добиться. Слишком много кораблей было потеряно. И слишком быстро всё могло измениться.