Мутил резко подаётся вперёд. Его стул скрипит по мозаичному полу. Глаза самнита сужаются.
— Вот теперь ты подошёл к главному, Друз, — говорит он тихо, но в голосе звенит металл. — Спрашиваешь, зачем Митридату этот закон. А я спрошу тебя: какой именно закон? Тот, что предлагал Марий? Или тот, что предлагал Сатурнин? Или, может быть, тот, что придумал Сулла?
Друз хмурится.
— Сулла? Он не предлагал никакого закона.
— Не предлагал открыто, — соглашается, Мутил. — Но все знают, кто на самом деле стоял за проектом Мария. Марий — старый солдат, он не способен на такие тонкие ходы. А вот Сулла… Сулла Корнелий — человек-загадка. Появился из ниоткуда, взлетел до диктатора, провёл в жизнь кучу новшеств, а потом тихо ушёл в тень. И во время своего возвышения он что-то говорил о гражданстве для италиков, верно?
— Было такое, — неохотно признаёт Друз. — Сулла предлагал дать гражданство тем, кто отслужит в легионах.
— Именно! — Мутил ударяет ладонью по столу. Кубки подпрыгивают, вино выплёскивается на скатерть. — Он предлагал дать права простым людям, но без политической власти! Гражданство второго сорта! Ты можешь голосовать, но только в нескольких трибах. Твои голоса потонут среди голосов римской черни. Ты можешь служить, но не можешь стать сенатором. Ты получаешь обязанности, но не получаешь прав! Это не гражданство. Это новый вид рабства — более мягкий, более хитрый, но всё равно рабство.
— Сулла хотел усилить Рим, — возражает Друз. — Он думал о государстве.
— Он думал о своём кармане! — резко перебивает Силон. — И о власти патрициев. Его закон дал бы Риму новых солдат и налогоплательщиков, но не дал бы Италии новых лидеров. Сенат остался бы в руках старых семей. Всё осталось бы как прежде — только у Рима стало бы больше людей. Нас это не устраивает.
Мутил подхватывает, и в голосе его звучит едва сдерживаемая ярость:
— Твой закон, Друз, — другое дело. Если примут его, италики получат полное гражданство. Мы войдём во все трибы, получим места в Сенате. Станем не просто римлянами — мы станем хозяевами Рима. Потому что нас больше. Наши голоса перевесят голоса римской черни. Наши кандидаты займут магистратуры. Вот что нужно нам. Вот что нужно Италии. И вот что нужно Митридату.
— Митридату? — Друз поднимает бровь. — Ему-то зачем это?
— Потому что он понимает то, чего не понимаешь ты, — говорит Силон. — Твой закон не усилит Рим, Марк Ливий. Он разрушит его. Старые патрицианские роды никогда не смирятся с тем, что какие-то марсы и самниты будут указывать им, как жить. Начнётся гражданская война. И вот тогда Митридат ударит. Мы будем драться здесь, в Италии, а он — на Востоке. Риму конец.
Наступает долгая пауза. Друз сидит неподвижно, глядя перед собой. Его лицо ничего не выражает, но пальцы снова сжимают кубок. Силон и Мутил ждут. Наступила такая тишина, что казалось, её можно потрогать руками.
Наконец, после почти минуты молчания, Друз решается сказать:
— Сенат никогда не примет мой закон.
— Знаем, — отвечает, Мутил. В его голосе слышится мрачное удовлетворение. — Мы и не рассчитывали.
— Тогда зачем? — Друз поднимает глаза. — Зачем мне вносить закон, который обречён на провал?
— Чтобы у нас был повод, — говорит Силон. Он встаёт из-за стола и начинает медленно прохаживаться по комнате. Его тень скользит по стенам, фрескам с изображениями предков Друза, по старым маскам, что смотрят пустыми глазницами со своих полок. — Мы внесём закон. Сенат его отвергнет. И тогда скажем: Рим не оставил нам выбора. Рим отказал нам в правах. Рим унизил нас. И мы возьмём оружие.
— Вы хотите войны, — внезапно заключает Друз.
— Мы готовы к войне, — поправляет его Мутил. — Всё готово. Оружие припрятано. Люди предупреждены. Ветераны, что служили в легионах, встанут под наши знамёна. Это не будут толпы необученных варваров, как те германцы, которых разбил Сулла. Это будут обученные, дисциплинированные солдаты, которые знают римскую тактику и римские слабости. Легионы пойдут на легионы. Римляне сами учили воевать италиков. А теперь они повернут оружие против учителей.
Друз встаёт. Он отходит к окну, выходящему в тёмный сад. Ночь уже полностью вступила в свои права. Звёзды горят над Римом, холодные и равнодушные. Где-то вдалеке лает собака. Город спит, не подозревая, что в доме народного трибуна решается его судьба.
— Это большой риск, — говорит Друз не оборачиваясь. — Огромный риск. Если мы проиграем…
— Если мы проиграем, нас распнут на крестах вдоль Аппиевой дороги, — спокойно отвечает Силон. — Я это знаю. И Мутил знает. И ты знаешь. Но если мы выиграем… — он делает паузу. — Награда будет велика.
Друз оборачивается. Лицо его, освещённое лунным светом, льющимся из окна, кажется бледным, почти призрачным.
— Митридат получит Восток, — говорит он. — Италия получит свободу и власть над Римом. А что получу я?
Силон и Мутил переглядываются снова.
— Ты получишь корону, Марк Ливий Друз, — говорит Силон тихо, почти шёпотом, хотя в доме никто не может их услышать. — Когда Рим падёт и старые патрицианские роды будут сломлены, Италии будет нужен лидер. Тот, кто объединит наши народы и поведёт их к величию. Мы, италики, поддержим тебя. Ты наш человек и станешь избранным царём Италии.
Марк Ливий на миг замирает. Он ошеломлённо смотрит на гостей, а затем вдруг закрывает глаза. В его голове мелькают образы короны, трона и власти. Власти, о которой он не смел и мечтать. Власти, которая заставит замолчать всех тех, кто годами шептал за его спиной: «Плебей. Выскочка. Ливии всегда были вторым сортом». Друз догадывался, что рано или поздно италики ему предложат стать царём. Им просто необходим будет тот человек, что сможет объединить враждующие силы. Да, правильно всё-таки он всё рассчитал и вступил в этот опасный сговор. Но одно дело представлять в своих смелых фантазиях, а совсем другое — слышать наяву…
— Рим всё равно силен, — произносит он наконец, открывая глаза. — Даже если вы поднимете всех италиков, Рим выстоит. У него слишком много легионов. Слишком много людей. Слишком много ресурсов.
— Ты прав, — неожиданно соглашается Мутил. Он подходит к столу, берёт свой кубок и делает большой глоток. — Одни мы не справимся. Италики против Рима — это тяжёлая война, но мы её проиграем. Нас просто задавят числом. Но если Риму придётся воевать с двумя противниками… Если одновременно с нашим восстанием Митридат ударит на Востоке со всей своей армией, кораблями, союзниками… — он ставит кубок на стол и смотрит на Друза горящими глазами. — Тогда у Рима не будет шансов. Против италиков и Понта ему не выстоять. Он рухнет. Обязательно рухнет.
— Митридат готов? — спрашивает Друз. Его голос звучит хрипло.
— Он готов, — отвечает Силон. — Его войско огромно. Сотни тысяч пехоты, десятки тысяч конницы, флот в сотни кораблей. Армянский царь, пираты Киликии, греческие города в Азии — его союзники. Совсем скоро царь Понта присоединит и Каппадокию. Сейчас он ждёт только сигнала — нашего восстания. Когда Рим пошлёт свои легионы против нас, Митридат ударит.
Друз отходит от окна и возвращается к столу. Опускается в кресло, берёт кувшин и наливает себе ещё вина.
— Хорошо, — говорит он. — Допустим, всё получится. Допустим, Рим падёт, а я стану царём. А что дальше?
— Потом будет счастливая и богатая жизнь, — отвечает Силон. — Но сначала нужно победить. Митридату, конечно, придётся отдать Восток. Мы всё равно его не удержим. Нам главное — чтобы Италия была свободной.
— Свободной, — повторяет Друз. Он смотрит в свой кубок, словно ищет там ответы на вопросы, которые боится задать вслух.
Мутил поднимается. Его стул снова скрипит по полу.
— Уже поздно, Марк Ливий. Нам пора уходить. Подумай над тем, как лучше всё провернуть. Но не думай слишком долго. Время уходит, а царь Понта не любит долго ждать.
— Мы верим в тебя, Друз. Ты — наша надежда. Не подведи, — добавляет Силон.
Гости уходят — не через главный вход, а через боковую дверь, ведущую в сад. Оттуда, через заднюю калитку, они выйдут на тихую улочку, где их ждут кони и верные люди. Никто не увидит, как два вождя италиков покидают дом народного трибуна. Никто не узнает, о чём они говорили этой ночью.
