— Мне нужны проводники и охрана, не больше десяти человек всех, — перебиваю я. — Остальное неважно. Выполняйте.
Отряд собрался за несколько часов — пара проводников из местных жителей, знающих горы и восемь легионеров. Смотрю на последних и понимаю: в бою от этих толку будет мало. Рядовые бойцы, пусть и привыкшие к суровой жизни. Впрочем, они особо и не надобны. Мне нужны люди, которые знают дорогу. Защищаться смогу и сам. Охрану взял для проводников, — от волков отбиваться, да местных бандитов распугивать.
Выходим на рассвете. Солнце ещё не поднялось над горами, воздух прохладен и свеж. Впереди — узкая тропа, уходящая вверх, в скалы.
Я не знаю, что ждёт меня в Каппадокии. Но точно знаю одно, — Ариарат вряд ли решил надо мной посмеяться. Римский сенатор, посланец Сената — не тот человек, которого можно проигнорировать.
* * *
Меня зовут Тимарх. Я родом из Тарса и уже пятнадцать лет вожу караваны через Киликийские ворота. За эти годы я видел всякое. Видел, как разбойники вырезают целые караваны. Видел, как снежные лавины сходят с гор и хоронят под собой людей. Видел, как римские легионеры проходят через перевал, чеканя шаг, и как местные царьки трясутся от страха при одном упоминании Рима. Но то, что я вижу сейчас, не укладывается у меня в голове.
Римский сенатор идёт впереди.
Он идёт быстро, совершенно не уставая и даже не сбивая дыхания. Идёт так, будто вышел на утреннюю прогулку, а не в тяжёлый поход. Тропа крутая, камни осыпаются под ногами, а он словно шагает по набережной Тарса. Мы, местные, привыкшие к этим горам с детства, едва поспеваем за ним. Нам вновь и вновь приходится просить его сбавить темп. Это ненормально, совершенно ненормально. Я смотрю на его спину — прямую, широкую — и пытаюсь понять, что это за человек.
Сулла Корнелий. Бывший диктатор Рима. Победитель германцев и пиратов. О нём ходят легенды. Говорят, он получил свои боевые навыки от самого Марса. Говорят, он не чувствует ни холода, ни боли. Говорят, он вообще не человек.
Сейчас, глядя на него, я начинаю верить в эти слухи.
Мы поднимаемся всё выше. Тропа вьётся между отвесных скал. Справа — каменная стена, уходящая в небо. Слева — пропасть, дна которой не видно. Чем выше мы забираемся, тем толще становится слой снега. Он лежит повсюду: на скалах, ветвях редких деревьев, самой тропе. Под ногами хрустит. Воздух становится разреженным, дышать трудно.
Я кутаюсь в тёплый, шерстяной плащ, но холод всё равно пробирает до костей. Мои спутники тоже дрожат, перебрасываются короткими фразами, жалуются на погоду. А сенатор идёт в лёгкой тунике и странных штанах. Без шапки. И ему хоть бы что.
На перевале нас встречает римский пост. Маленькая каменная башня, прилепившаяся к скале, как ласточкино гнездо. Легионеры выходят наружу, узнают сенатора, вытягиваются в шеренгу и приветствуют высокое начальство. Сулла Корнелий подходит к ним, называет своё имя. Его записывают в книгу — как обычно, записывают всех сенаторов, проезжающих через пост. Чтобы, если что-то случится, было понятно, где его искать, а главное, выяснить, кто виноват.
Я смотрю на эту церемонию и чувствую, как во мне закипает злость. Вот, значит, как. Для сенаторов — особый учёт. Их жизни священны. Их ищут, если они пропадают. А если исчезнет простой караванщик вроде меня — кто обо мне вспомнит? Кто запишет моё имя в книгу? Легион на перевале стоит не для защиты простых людей. Он здесь для того, чтобы охранять важных персон, вроде этого Суллы. Всё для них. Всё ради них.
Я сплёвываю в снег и отворачиваюсь. Мы идём дальше.
Погода на перевале безветренная и солнечная. Снег искрится под лучами солнца так, что больно смотреть. Но стоит нам спуститься в хвойный лес, как всё меняется. Солнце исчезает за кронами огромных елей. Сразу становится сумрачно и холодно. Сырой ветер задувает снизу, из ущелья. Он пробирается под одежду, лижет лицо ледяным языком. Я снова кутаюсь в плащ, но это не помогает. Холод идёт изнутри, откуда-то из костей.
Мы останавливаемся на ночлег. Разводим костёр, готовим нехитрую еду. Я сижу у огня, протягиваю к нему окоченевшие руки и думаю только о том, как бы согреться. Мои товарищи тоже жмутся к костру. Все, кроме одного.
Сулла Корнелий снова куда-то уходит.
Он делает это каждую ночь. Когда мы разбиваем лагерь, Сулла Корнелий исчезает в темноте. Я не знаю, что он там делает. Может, молится своим римским богам. Может, просто гуляет. Но факт остаётся фактом: сенатор почти не спит. Утром он выглядит таким же бодрым, как вечером. На его лице нет следов усталости. А ведь мы идём уже несколько дней. Лошади и те выбились из сил.
Но самое странное происходит на шестой день пути.
Мы выходим из леса на голые скалы. Здесь, наверху, всё гудит от шума воды. Бурные водопады обрушиваются с уступов, сливаются в пенистые потоки, ревут в ущельях. В воздухе стоит водяная пыль. Камни под ногами скользкие от брызг. Идти трудно и опасно.
Сулла Корнелий вдруг останавливается и объявляет привал. Внезапный привал. Мы разбиваем лагерь, радуясь возможности хоть немного отдохнуть. А он…
Он начинает лазить по скалам.
Я не верю своим глазам. Римский сенатор, человек, ещё недавно правивший величайшей державой мира, карабкается по отвесным утёсам, как горный козёл. Его пальцы цепляются за малейшие выступы. Его тело движется с такой лёгкостью и точностью, словно занимался этим всю жизнь. Он перепрыгивает с камня на камень, взбегает по почти вертикальным склонам, балансирует на краю пропасти.
Но самое страшное — его лицо.
На нём написана радость. Дикая, почти безумная радость. Он улыбается. Он хохочет. Он взбирается всё выше и выше, и каждый его мускул дрожит от наслаждения. Кажется, что он получает от этого лазания такое удовольствие, какое обычный человек испытывает от объятий любимой женщины или от кубка доброго вина после долгого рабочего дня.
Мы стоим и смотрим, открыв рты.
— Что он делает? — шепчет Никон, самый молодой из нашего отряда.
Не отвечаю. У меня нет слов. Я вижу, как мои товарищи переглядываются. В их глазах читается страх. Тот самый, первобытный страх, который испытывает человек, столкнувшийся с чем-то непонятным и неестественным.
Один из воинов, старый Менекрат, трижды сплёвывает через левое плечо. Воин верит в духов и демонов, вселяющихся в человека. Сейчас легионер, наверное, думает, что наш сенатор тоже одержим.
Я и сам начинаю сомневаться. Слишком уж всё это не по-человечески. Обычный человек не может быть таким сильным. Обычный человек не может не чувствовать холода. Обычный человек не может не спать ночами. Обычный человек не может так радоваться, вися над пропастью.
Мне хочется уйти. Прямо сейчас, бросив всё, побежать обратно, вниз, в Тарс, где нормальные люди ходят по земле и не творят такого. Но я знаю, что бежать нельзя. Если мы бросим сенатора и вернёмся без него, нас казнят. Римляне не прощают такого. Они скажут, что мы убили его или продали разбойникам. И тогда — крест. А может звери в амфитеатре или что похуже.
Поэтому я стою. Мы все стоим и смотрим, как римский сенатор скачет по скалам, и молча молимся своим богам, чтобы всё это поскорее закончилось.
Наконец, он словно нарезвился. Спускается — такой же бодрый, такой же свежий, словно и не провёл полдня на скалах. Его глаза горят, а уголки губ всё ещё подрагивают в довольной улыбке. Сенатор хлопает меня по плечу.
— Хорошее место, — говорит он. — Давно так не разминался.
Я молча киваю. Мне страшно даже смотреть на него, не то что говорить. Вблизи Сулла Корнелий выглядит как обычный человек. У него обычное лицо, обычные руки, обычная римская стрижка. Но я уже знаю: за этой обычной внешностью скрывается что-то иное. Что-то тёмное и могущественное. Что-то, чему я не могу найти названия.
Мы продолжаем путь. Дорога спускается с голых скал на высокогорные пастбища. Трава здесь жёсткая, низкая, прибитая ветрами. Пасутся овцы. Пастухи смотрят настороженно и стараются с нами не разговаривать. Им нет дела до римских сенаторов и их странных спутников.
