В казармах городской стражи, где ещё оставалось около двух сотен бойцов, паника началась почти сразу. Весть о том, что командиров вешают на площади, разнеслась мгновенно. Кто-то пытался свалить из города, кто-то схватиться за оружие. Но это было бесполезно. Воины герцогства действовали по простому, но эффективному плану: врывались в помещения, оглушали особо буйных ударом щита, разоружали и выводили во внутренний двор.

— На колени! Руки за голову! — рычали сержанты, и голоса не предвещали ничего хорошего.

Стражники, привыкшие к безнаказанности и лёгкой жизни, столкнулись с силой, которая была им не по зубам. Легионеры не вступали в переговоры, не отвечали на угрозы и мольбы, просто делали свою работу. Тех, кто пытался оказать активное сопротивление, не убивали. Их показательно ломали, короткий, точный удар в коленную чашечку, выкрученный на излом сустав, сломанные пальцы. Через десять минут во дворе на коленях стояла вся городская стража.

— Всем, кто служил в страже больше года, — вышел вперёд один из офицеров, — предлагается выбор. Либо вы сейчас же сдаёте форму, оружие, получаете расчёт за последний месяц и убираетесь из этого города навсегда. Либо — он сделал паузу, обводя толпу тяжёлым взглядом, — вы отправляетесь на местные рудники. На очень долгий срок. За пособничество казнокрадам и предателям Короны. Выбор за вами, на раздумья пять минут.

Желающих испытать на себе прелести каторжной жизни не нашлось. Через час бывшие стражники, переодетые в гражданское, понурой толпой покидали казармы, которые ещё утром были их домом и крепостью. Они уходили, бросая злобные, испуганные взгляды на новых хозяев. Торвальд выплюнул бывших стражников, как отравленную пищу.

В казармах военного гарнизона полковника фон Гросса всё прошло ещё жёстче. Здесь оставалось около трёхсот «ветеранов», тех, кто не попал в мои «воспитательные» патрули и не сбежал после резни в столовой. Это были самые хитрые, самые изворотливые и самые преданные мэру ублюдки. Они уже знали, что происходит в городе, и были готовы к бою.

Когда легионеры вошли, их встретили не мольбами, а арбалетными болтами, выпущенными из-за баррикад, наспех собранных из мебели. Завязался короткий, но ожесточённый бой в узких коридорах. Но и здесь у местных не было шансов. Против них были бойцы, которые штурмовали крепости тёмных эльфов.

Легионеры не лезли напролом, в окна полетели дымовые шашки, наполняя помещения едким, удушливым дымом. А потом, под прикрытием дымовой завесы, в коридоры ворвались штурмовые группы. Орки в тяжёлой броне, работая огромными щитами как таранами, сносили баррикады. За ними шли мои парни с короткими мечами и револьверами.

Выстрел, крик, ещё выстрел. Звон стали, глухой удар тела о пол. Всё закончилось за пятнадцать минут. Треть ветеранов, те, кто оказал самое яростное сопротивление, просто исчезли. Их тела, ещё тёплые, мои бойцы заворачивали в плащи и выносили через задние ворота, где уже ждали неприметные повозки. Никто и никогда больше их не видел. Словно они испарились в утреннем тумане.

Ещё часть, около пятидесяти человек, тех, кого взяли живыми, но с оружием в руках, ждал показательный суд в этот же день. Прямо на плацу гарнизона. Короткий военный трибунал, который возглавил «заместитель коменданта». Обвинение в вооружённом мятеже против Короны. Приговор — пожизненная каторга на рудниках. Их, закованных в цепи, провели по центральным улицам города под конвоем. Ещё одна демонстрация силы и неотвратимости наказания.

Оставшиеся полторы сотни, те, кто вовремя поднял руки и сдался, были построены на плацу.

— Вам повезло, — сказал холодно капитан, глядя в их испуганные глаза. — Вы остались живы, но ваша служба здесь окончена. Полковник фон Гросс счёл вас неблагонадёжными. Вы все переводитесь на северный пограничный форт «Мертвый клык». Служба там тяжёлая, климат суровый, а местные хищники любят человечину.

Вечером того же дня капитан сидел в кабинете, который до недавнего времени принадлежал полковнику фон Гроссу. Просторный, с тяжёлой дубовой мебелью, картами на стенах и запахом старой кожи и табака. Капитан снял парадный мундир и остался в простой рубахе, устало откинувшись в кресле. День был долгим.

После тихого стука дверь открылась, и в кабинет бесшумно скользнула Лисица. На её милом, утончённом лице играла довольная улыбка.

— Город наш, ваше благородие, — промурлыкала она, подходя к моему столу. — Полностью!

Пять утра, рыночная площадь Торвальда, ещё сонная и серая в предрассветной дымке, постепенно оживала. Скрипели колёса телег, торговцы, зевая и ёжась от утренней прохлады, выкладывали на прилавки свой нехитрый товар: овощи с ближайших ферм, дешёвую глиняную посуду, копчёную рыбу, пахнущую дымом и солью. Торговцы лениво переругивались с соседями за лучшее место, здоровались с друзьями, проклинали конкурентов и ждали. Ждали они сразу две напасти, которые приходили на рынок так же неотвратимо, как восход солнца.

Первая напасть явилась ровно в полседьмого, ни минутой раньше, ни минутой позже. Из-за угла вынырнула ватага из десяти крепких, бритых налысо парней с пустыми глазами и переломанными носами. Впереди, переваливаясь с ноги на ногу, как сытый гусь, шёл их предводитель, местный криминальный авторитет по кличке Змей. Здоровенный мужик с бычьей шеей и маленькими, глубоко посаженными глазками. Он любил лично, с утра пораньше, обходить свои «владения», собирая дань. Себя показать, других приструнить, напомнить, кто здесь настоящий хозяин.

После того, как магистр Варек, главный покровитель всего криминального мира Торвальда, внезапно «заболел» и заперся в своём поместье, местные ОПГ лишь усилили свой натиск. Они чувствовали, что старая власть ослабла, и пытались урвать кусок побольше. Делать было нечего, платили все. Торговцы молча, с ненавистью в глазах, отсчитывали медяки и ссыпали их в мешки, которые им подсовывали бегунки Змея.

Процессия двигалась по рядам. Змей вальяжно кивал знакомым, отвешивал сальные комплименты молоденьким торговкам, которые бледнели и старались стать невидимыми. Его парни действовали грубо и быстро, вытряхивая из торговцев последнюю медь. Но в этот раз что-то пошло не так.

Когда ватага дошла до второго ряда, где торговали выпечкой, их отлаженная система дала сбой. За одним из прилавков, заставленным румяными булочками и кренделями, сидела девушка. Миловидная, с огромными голубыми глазами и копной белых волос, из которых кокетливо торчали два пушистых лисьих ушка. В простом крестьянском платье, она сидела, закинув ногу на ногу, и медленно, с видимым наслаждением, жевала ещё тёплую булочку, запивая её чем-то из глиняной кружки.

Один из бегунков Змея, по привычке, молча и требовательно, протянул к ней свой мешок. Но монеты в него не посыпались. Лисичка дожевала булочку, облизала изящные пальцы и, подняв на парня ясные глаза, послала его по очень известному адресу.

Вся рыночная площадь замерла. Такого здесь не слышали очень давно.

Бегунок опешил, потом его лицо налилось краской.

— Ты чё, сука, бессмертная, что ли? — рявкнул паренек, хватаясь за рукоять ножа на поясе.

— Не твоё собачье дело, — мило улыбнулась лисица и откусила ещё кусок от следующей булочки.

К прилавку, растолкав своих парней, подошёл сам Змей. Он смерил девушку тяжёлым, сальным взглядом, оценивая её, как кусок мяса на прилавке.

— Ты или дура новенькая, или в городе новая крыша появилась, — сказал он, растягивая слова и улыбаясь так, что обнажились гнилые зубы. — В любом случае, девочка, ты попала.

— Я сама себе крыша, писюн, — ответила лиса, поднимаясь из-за прилавка. Она подошла к Змею вплотную и, взяв его за отворот грязной кожаной куртки, вытерла об него свои испачканные в сахарной пудре пальцы. — Какие-то проблемы?

Змей с изумлением уставился на белые пятна на своей груди, пытаясь осознать степень нанесённого ему оскорбления. Он был настолько ошарашен этой наглостью, что даже забыл, что хотел сказать.